— Ты что делаешь? — кричал он, размахивая той самой бумажкой. — Сколько зерна мы у вас взяли; столько и вернем — это раз! И не сразу вернем, а в указанные сроки — это два! А три — так это то, что ты поступаешь как контра: ты ведь бедняков разорить хочешь, раз пишешь такие бумажки!

Да, действительно, это так. Раздав долги и заем с озимых, многие бы разорились вконец. Не зря говорят, что жизнь бедняка как сухой колодец: сколь ни лей в него, все равно пересохнет…

14

Выйдя от Попова, Кргори Миклай направился в волисполком к Йывану Воробьеву. В кабинете у него сидели еще двое: военком Миронов и какой-то незнакомый военный.

— Вот, на ловца и зверь бежит! — радостно воскликнул Воробьев. — Легок ты на помине, Миклай. Как раз о тебе разговор зашел. Проходи.

Он усадил его на стул, познакомил с военным, который оказался прибывшим в волость продкомиссаром, расспросил о жизни в деревне, о том, зачем пожаловал сюда.

Миклай выложил свои обиды и заключил рассказ так:

— Больше этого Попова нельзя терпеть. Не понимаю, почему вы его держите…

— Мне казалось, что он поступает правильно. Ну, может быть, чуть-чуть влево гнет. Но если все обстоит так, как ты говоришь, то, конечно, его следует поправить. Пойми, у нас нет грамотных людей, некого поставить. Но мы разберемся, все образуется. Обещаю.

— Что ж, давайте поговорим о сборе налога, — предложил комиссар.

— Нужно все обдумать, взвесить, чтоб не повторить прошлогодних ошибок, — поддержал продкомиссара Миронов. — Ни в коем случае нельзя допускать перегибов.

— Если уж речь зашла об этом, то вот что я хочу сказать, — вмешался Миклай. — Не могу простить себе одного: мне следовало, Капитон, предупредив тебя, бежать в Звенигово, сказать рабочим, чтобы не шли в это время по деревням. Тогда не было бы лишних жертв. Никогда не прощу себе этого…

— Не казни себя, Миклай. Прошлого не воротишь.

— Да, прошлого не вернуть, — продолжал Миклай. — Но одного не пойму: почему ответили за свои дела только те, кто поднял руку на невинных людей. А те, кто толкнул их на это дело, остались в стороне. Как это получилось? Взять из нашей деревни Богомолова Элексана или Коршунова Япыка. Это они народ взбаламутили, а сами спрятались, отсиживались на пасеке. К тому же недавно мне стало известно, что лесника Епима Йывана убил Коршунов. Сейчас он занимает его место и ходит как ни в чем не бывало.

— Это точно? Откуда известно? — насторожился продкомиссар.

— Есть знающие люди. На днях прибежала ко мне одна женщина, жена моего соседа Егора, и рассказала об одном услышанном ею разговоре на мельнице. И говорил об этом не кто иной, как отец Япыка! Да и обо мне у них речь шла. Видно, я им поперек дороги стою. Вот такие дела.

Продкомиссар, достав бумагу, записал все рассказанное Миклаем, переспрашивая, уточняя обстоятельства, фамилии и все мелочи давнего того убийства.

Разговор о сборе налога длился долго. Обговорили, кажется, все. Основной упор делался на помощь комбедов и самих бедняков. А в конце беседы Миронов сказал:

— Сейчас народ приступил к уборке яровых. Продотряду в деревнях пока делать нечего. И чтоб продотрядовцы не скучали без дела, не били баклуши попусту, я хочу предложить им одно нужное дело.

Все насторожились.

— Здесь мы все, кроме продкомиссара, из одной местности. И знаем, что и мы, и отцы наши, и деды возили сено с покосов круговой дорогой. И вообще получается так, что Бабье болото отгораживает наши деревни от мира. А что, если от Тойкансолы проложить через него дорогу? Вот было бы здорово, а! Всего-то и нужно насыпать дамбу в сто-сто пятьдесят саженей длиной…

Миронов взял бумагу, начертил болото, деревни, большак и соединил их пунктиром. Продкомиссар долго разглядывал чертеж, прикидывая что-то, а потом коротко сказал:

— Сделаем!

Заканчивалась уборка яровых, когда Миронов привел в Тойкансолу красноармейцев. Уже пожелтела трава, воздух посвежел, стал тонок, прозрачен и тих — явно чувствовалось приближение осени.

Сначала люди встревожились, не хотели пускать солдат на постой, думая в своей вечной осторожности, что неспроста они здесь, что затевается недоброе. Но вскоре все поняли.

С утра до вечера на берегу болота поднимается в небо дым костров, стучат топоры, звенят пилы, с шумом падают деревья. Когда урожай полностью убрали, свезли на гумно, через болото уже открылась просека шириной в три сажени. Весть о работах на Бабьем болоте давно облетела окрестные деревни, и теперь, когда полевые работы в основном окончились, потянулись крестьяне на стройку. Те, что приехали на лошадях, возили песок, безлошадные утрамбовывали грунт, грузили материалы, солдаты вбивали колья вдоль будущей дороги. А в большущем котле на берегу женщины варили обед. И всюду слышны голоса, смех, песни. Как на гулянке. И не подумаешь, что здесь не гуляют, а работают. И все чаще в минуты отдыха слышны разговоры между людьми, что вот ведь как споро и весело работается сообща, всем миром.