Таёжка обняла её за плечи, поцеловала в щеку и горячо зашептала:

– Мамочка! Честное слово, все будет здорово. Знаешь, сколько здесь ягод, грибов! Бруснику и чернику прямо совками собирают. Не веришь? Делают совки с такими зубьями, - Таёжка растопырила пальцы, - и гребут. Нам с Мишкой тут очень глянется.

– Глянется?!

– Ну да. Так Мишка говорит вместо "нравится".

Галина Николаевна громко рассмеялась. Таёжка непонимающе глядела на неё.

– Не обращай внимания. Я просто вспомнила, как твой Мишка ел апельсин. Прямо с кожурой. И глаза у него были такие, будто он хину жевал.

– Разве это смешно?
– спросила Таёжка, не глядя на мать.
– Смешно, что Мишка никогда не видел апельсина? Но ведь он не виноват, что родился в Сибири.

– Прости, - сказала Галина Николаевна, - я не хотела никого обидеть. Давай-ка лучше готовить обед, а то скоро папа придет.

Отец пришел под вечер вместе с Семеном Прокофьичем.

– Вот это есть мое начальство, - сказал он.
– Прошу любить и жаловать.

Семен Прокофьич бережно подержал в своей корявой ладони руку Галины Николаевны и так же бережно отпустил, словно это была не рука, а стеклянная елочная игрушка. Потом директор вышел в сени и вернулся оттуда с большой картонной коробкой.

– Это вам, стал быть, на новоселье, - смущаясь и покряхтывая, объяснил он.

В коробке оказался прекрасный эстонский приемник. Галина Николаевна всплеснула руками:

– Семен Прокофьич, ну как же можно делать такие подарки?! "Октава"! Это же безумно дорогая вещь!

– Ну уж дорогая...
– пробормотал директор и смутился ещё больше.

Через полчаса, когда Галина Николаевна уже собрала на стол, стали подходить гости. Все они с одинаковым радушием поздравляли её с приездом и, чокаясь, желали счастья.

Семен Прокофьич потянулся к ней через стол с рюмкой и спросил:

– Простите, Галя, а вы кто будете по специальности?

– Я? Я врач-педиатр.

– Вы бы нам попроще, по-русски, - попросил кто-то.

Галина Николаевна улыбнулась:

– Ну, по-русски - детский врач.

– Елки-моталки!
– воскликнул Семен Прокофьич, обращаясь почему-то к Забелину.
– Значит, наших ребятишек лечить будет? А, Петрович?

За столом оживленно загудели. Таёжка смотрела рдевшеёся лицо матери, на отца, чисто выбритого и улыбчивого, и не было сейчас человека счастливеё, чем она.. Особенно девочка радовалась за мать: Галину Николаевну встретили так, будто она родилась здесь, в Мариновке, потом долго училась в городе и наконец-то вернулась домой.

Таёжка подошла к отцу и шепнула на ухо:

– Спой. Ну, ту песню... нашу.

Василий Петрович кивнул и взял гитару. Первые аккорды прозвучали тревожно и грозно:

Черный ворон, что ты вьешься

Над моею головой?..

И жесткие мужские голоса отозвались с угрюмой удалью:

Ты добы-ычи не дождешься-а

Я солдат ещё живой.

Пели задумчиво, со сдвинутыми бровями. И Таёжка вдруг подумала, что её отец когда-то вот так же сидел с друзьями в партизанской землянке, а вокруг летала смерть. И партизаны пели, веря в победу:

Ты добычи не дождешься,

Черный ворон, - я не твой.

Василий Петрович не любил вспоминать о войне, но иногда что-то наводило его на думы о тех нелегких днях, и он рассказывал дочери про своих боевых товарищей, рассказывал скупо и сдержанно, а потом целую ночь ворочался в постели и курил...

С полуночи гости стали расходиться. Василий Петрович провожал всех до калитки и просил заглядывать почаще.

ТАКСАТОРЫ

Утром, чуть засветало, отец разбудил Таёжку и придожил палец к губам:

– Тише. В лес с нами пойдешь?

– С кем?
– не поняла спросонья Таёжка.

– Ну, со мной и с вашими ребятами.

– А что, таксаторы уже приехали?

– Да. Ещё вчера.

Таёжка встала, на цыпочках прошла к умывальнику, потом оделась и заглянула в горницу. Мать ещё спала, разметав по подушке густые ореховые волосы. Во сне она чему-то улыбалась. И Таёжке очень захотелось крепко-крепко прижаться к матери и зажмуриться.

– Не буди её, - шепотом сказал отец.
– Пусть отдыхает с дороги.

Василий Петрович взял карандаш и нацарапал на листке бумаги:

"А засоням - позор. Жди нас к ужину. Очень голодных. Целуем. Василий. Тая".

Василий Петрович прихватил с собой ковригу ржаного хлеба, большой кусок сала и несколько луковиц. Потом они вышли на улицу, осторожно прикрыв за собой дверь.

Во всех концах деревни горланили петухи; во дворах слышался звон тугих молочных струй, хлеставших в подойник, и негромкие окрики хозяек: "Да стой же ты, окаянная!"