– Ух ты! Вот это молодчага. Теперь ты, можно сказать, коренной сибиряк. Всеми корнями врос.

– Корням и почва нужна, а, Прокофьич?

– Ты про жилье?
– Директор пошевелил широкими седыми бровями и задумался.
– Вот что. В Мариновке-то тебя легко устроить. Дадим целый дом. Только захочет ли жена в деревне жить? Работа есть, конечно, и в Озерске, но ты там нужней. Не знаю, как без тебя обойдемся...

– Разве я сказал, что хочу переёхать?
– удивился Василий Петрович.

– Тогда дело другое. Бери сейчас мою легковушку и поезжай встречать Семен Прокофьич хлопнул Забелина по плечу и подмигнул.
– Завидую тебе. Ну, бывай.

На станцию они приехали за десять минут до прихода поезда. Василий Петрович бегал по платформе и все время поглядывал на часы. Таёжка стояла, прислонившись к дощатому забору станции, слушала, как радостно и гулко стучит сердце.

Наконец показался поезд. Устало посапывая, прошел мимо паровоз, за ним катились вагоны, и в тамбуре одного из них стояла мама.

– Мама!
– вскрикнула Таёжка, бросаясь к вагону. Мать легко спрыгнула с подножки, поставила на землю чемодан и прижала к себе Таёжку. Василий Петрович обнял жену и дочь, и все трое с минуту стояли молча. Потом они стали целоваться. Мишка отвернулся. Он не любил телячьих нежностей. Василий Петрович опомнился первым. Он подвел Мишку и сказал:

– Это Миша Терехин, товарищ Таисии. Миша, познакомься - Галина Николаевна.

– Мне Тая писала о тебе, - сказала Галина Николаевна, улыбаясь Мишке. Улыбка у неё была ласковая и белозубая.

Потом они уселись в машину: Мишка рядом с шофером, а остальные на заднем сиденье.

– Вася, господи, - смеясь, говорила Галина Николаевна, - в Москве бы я тебя не узнала. Сапоги, картуз. И эта бородища. Немедленно сбрей её. Ты же не в партизанском отряде.

"Что ли, по болотам в сандалетах ходить?
– подумал Мишка.
– И борода Василию Петровичу идет".

В шоферском зеркальце он видел молодое, красивое лицо Галины Николаевны, и ему вдруг стало чудно, что эта чужая женщина - мать Таежки и жена Василия Петровича.

НОВОСЕЛЬЕ

Забелины устроились в доме напротив сельпо. Раньше здесь был детский сад, но в прошлом году колхоз построил новое помещение, и с тех пор дом пустовал.

Галина Николаевна и Таёжка провозились целый день, наводя порядок: мыли полы, посуду, выставляли зимние рамы и сметали из углов паутину.

Но комнаты по-прежнему выглядели нежилыми. Не хватало им вещей, которые все ещё шли малой скоростью где-то по Барабинским степям.

– Будем жить, как на вокзале, - грустно сказала мать.
– Но делать нечего.

Она достала деньги и велела Таёжке сходить в магазин за продуктами. К вечеру ждали гостей.

Таёжка ушла, а Галина Николаевна взяла у соседей ведра и отправилась на реку, хотя колодец находился рядом. Но колодец был с норовом: он успел уже проглотить два ведра, и теперь Галина Николаевна боялась его.

– Возьмите коромысло, руки нарежет, - догнала её соседка.

До сих пор Галина Николаевна видела только в кино, как носят воду на коромысле. А сейчас пришлось испытать самой. Проклятое коромысло невыносимо резало плечи, ведра раскачивались тяжелыми маятниками. И Галину Николаевну водило из стороны в сторону, будто пьяную.

Проходя вдоль улицы, Галина Николаевна до боли закусила губу. Ей казалось, что из каждого окна за нею следят насмешливые, беспощадные глаза: "Что, голубушка? Это тебе не краники с горячей и холодной водичкой отвертывать!"

Вода расплескивалась, обдавая брызгами новые босоножки.

"Черт с ними, с босоножками!
– зло думала Галина Николаевна.
– Только бы до дому добраться".

Домой она принесла наполовину пустые ведра. Она села на пороге, прислушиваясь к тупой боли в правой руке: занозила, когда мыла подоконники. Хорошо ещё, что полы оказались крашеными.

Она не заметила, как вернулась дочь.

– Ну что?
– спросила Галина Николаевна.

– Мяса нет, мама. Придется в чайной готовое брать.

Галина Николаевна промолчала.

– Я вижу, тебе у нас не нравится, - виновата сказала Таёжка.

– Нет, нет, что ты! Чудесная река, воздух как на даче.

Галину Николаевну больно кольнуло это слово: "у нас". Не "здесь", а именно "у нас". Как будто она чужая им обоим: мужу и дочери.

Галина Николаевна ещё больше помрачнела.