Первая опутала ноги.

Вторая спеленала руки.

Третья…

Я хотела отвернуться, но… не могла. Я видела, как золото проникает сквозь кожу, растекаясь там, внутри. И под нею, под кожей, расплываются новые узоры, руслами сосудов.

Это больно.

Наверняка больно.

И она кричит, а я… я падаю.

Я падаю и пропускаю момент, когда исчезает вода.

Пещера.

Сундуки. И наговор во второй раз сам слетает с губ. Золота не стало меньше, как и не стало больше. Я иду. Я уже знаю дорогу.

Розалия…

Её здесь нет. А вот шуршит по древним монетам чешуя, и золотая змейка привычно обвивает щиколотку. Кажется, она несколько потяжелела.

Кажется.

А вот и изба.

И в ней ничего-то не изменилось, разве что дева на лавке бледна и выглядит неживой. Воды же в ведре ни капли.

— Извини, — я знаю, что она меня слышит. И сажусь рядом, беру за руку. — Я не хотела тебя беспокоить. И не собиралась. Просто… вышло, как вышло.

Розалия…

Что с нею стало?

И главное, для чего она так стремилась сюда? Воды целебной испить? Сомневаюсь. Тогда… силы? Она могла бы взять у меня. Нет, что-то иное ей было надо и настолько, что она готова была рискнуть.

Раскрыться.

Семью семь лет.

Это сорок девять.

Сколько Розалии? Во сколько она заключила договор? Там, на востоке, рано выдают замуж… нет, мало данных. И все же если предположить, что срок подходил к концу или даже вышел, что Розалия отдала душу тому, кого сама же пробудила…

Не вяжется.

Снова.

Что я за бестолковая такая, что ничего-то у меня ровно не выходит.

— Ты меня слышишь? — спрашиваю, но отчего-то шепотом. — Воды нет, но…

Есть кое-что, что способно её заменить. И я поднимаюсь, беру со стола нож. Старый. Наверняка тронутый ржавчиной, пусть даже не видна она глазом. И негигиенично это.

Совершенно.

Но я режу запястье.

Кровь, она тоже в своем роде вода. И пусть течет не от сердца мира, но в любой крови сила сокрыта, та, богами данная, бессмертной души.

Душу я не отдам.

А кровью вот поделюсь. И первая капля падает в приоткрытые губы девицы, а следом и вторая, и третья. Я сижу и смотрю, как она течет, еще думаю, что не стоило бы…

А на лицо ведьмы возвращаются краски.

И щеки розовеют.

И губы.

Вздрагивают веки, открываясь. И губы растягиваются в улыбке.

— Доволи, — она сама поднимает руку, и теплые пальцы касаются моего запястья. — Благодарю за ценный дар, та, которую нарекли Любомирой.

Края раны смыкаются.

А потом и вовсе исчезает она, как и не было.

— Но не делай так больше, — просит Любава.

— Почему?

— Давно я тут… тяжко… а твоя кровь тепла, сладка. Велико искушение. Могу и не удержаться.

Да уж, о том стоило подумать. Но видно с думать у меня еще когда не заладилось. Не мой это процесс, определенно.

— Скажи, — прошу. — Как тебе помочь. Ему вот… как вас отпустить?

— Ведьмина ночь скоро, — она не пытается встать, да и руку уронила, как лежала та. — Земля поет. Силу копит. В ведьмину ночь приходи… открой запертую дверь.

— А искать её где?

— Увидишь!

Вот что за…

— Выбор… выбор будет, — она понимает. — Не могу сказать, ибо тогда не сложится… выбор.

— А те, которые были до меня…

— Выбирали.

— И дверь не отворялась?

— Как видишь, — она выдыхает. — В том нет их вины. Ничьей… мы сами… я и он… виноваты… не перед собою, но перед людьми. Я устала. Так устала… и он… чую его… земля давит, давит… тяжко держать на себе её.

То есть, толком мне она ничего сказать не скажет, потому как это может повлиять на тот самый выбор, который делали прочие.

Все они, которые были до меня.

Все…

И ни одна не выбрала… что?

Не знаю.

Не буду думать.

Ладно, тогда попробую с другой стороны, пока есть еще время. Вопросы… вопросов множество, все и не успеть. А я не знаю, который важнее.

Нужнее.

— Источник, — я хватаюсь за мысль. — Почему он одних убивает, а других нет?

— Тоже выбор… душа… цена… каждый платит, но не каждому плата по плечу. Это все они… отравили… принесли то, дурное.

— Кто?