Гедонизм! Вот одно из основных определяющих качеств животного существа, именуемого человеком. Дай ему все и забери лишь страх, во всех его формах, – и увидишь монстра, невиданного доселе никем. Кроме, разве что, Всевышнего. Но это сделать достаточно сложно. Во-первых, «всё» – это всё равно мало. А во-вторых, отсутствие страха есть признак почти полного отсутствия разума, а это еще одна проблема. Весьма, весьма труднорешаемая.

Музыкант затушил огрызок сигары, допил коктейль и, вытащив жевательную резинку, скатал ее в шарик.

– Люди изначально несчастливы, – продолжил он, – из-за отсутствия идеальных условий для гедонистического существования при неработающем разуме, чтобы душу не травил. А он травит! Он инородное тело – гедонисты это чувствуют. Многие, очень многие специалисты духовной коррекции пытались и пытаются его остановить. То есть – не думать. Вроде бы очень просто. Но не тут-то было. Суметь остановить разум – слишком большая роскошь для сверхэгоцентрического сознания. А именно оно, такое сознание, и пытается скинуть с себя этого паразита. Иногда это удается. Но пока не решена проблема обратного процесса. Тут гарантий нет никаких. История человечества – это история достижения различных удовольствий и наработки технологических процессов, связанных с этими достижениями. Но все они без исключения подпадают под главный постулат Бобергауза, и вопрос торможения состояния так и не решен. Отсюда – постоянные самоубийства, как крайние степени противоположности любви ко всему, что шевелится. Я понятно говорю?

– Понятно, но страшновато. Лучше расскажи, что мы будем есть на ужин.

– Ага! А ведь это все та же тема! Молчу, молчу, – замахал руками Музыкант, глянув в глаза Бетти. – Ужин так ужин.

Они долго читали толстое меню, которое принес упитанный японец, постоянно уточняя у него ингредиенты того или иного блюда; наконец выбрали, и через полчаса лифт поднял в номер два подноса. Запах был изумителен. Откупорив бутылку шампанского из Франции, Музыкант произнес тост: «За Веру вообще и твою – в частности!» Бетти робко улыбнулась в ответ и добавила: «За Свободу навечно!» Они выпили вино и накинулись на фирменные блюда центральной Японии. Спустя минут десять Музыкант вставил все-таки слово:

– Но одно из любопытнейших эссе магистра Бобергауза, – проговорил он, жуя крылышко фазана, обмакнутое в креветочный соус, – это идея противофазного человека.

– Какого-какого человека?.. – переспросила Бэтти, расправляясь с филе морской змеи.

– Противофазного. Как бы тебе это объяснить… Это термин из физики. Ну, скажем, противоположного в самом глубоком смысле. Ну, так вот. В момент появления младенца на свет в этот же миг определенный старец умирает. Не всегда, правда, старец, но это уже проблемы младенца. И вот, если жизнь и смерть считать своими противоположностями, то есть противофазными состояниями, то это с точки зрения младенца старец умирает, с точки же зрения старца – умирает младенец. Что же дальше? А тут происходит самое любопытное. Они оба живут нормальной жизнью, но повторюсь – противофазной. Да, забыл добавить: это все один и тот же человек. Просто раздвоенный по фазам. Ну, так дальше. Старец постепенно молодеет и грустит с годами о том, что придется уйти в мир иной. Зрелые, умные годы уходят, он все молодеет и молодеет, и скоро наступит неизбежная смерть от молодости. Он видел смерть соплеменников. Жуткая вещь.

Бетти чуть не подавилась своей змеей и уставилась на Музыканта:

– И как же это происходило?

– Да все, как у нас, только с точностью до наоборот. И напомню: не происходило, а происходит. Ну, дожил он до стадии эмбриона при полнейшей умственной деградации – и его захоранивают там, в том месте, откуда явится молодой человек нашей фазы мира. Уточняю: он превращается в обыкновенный, извини, сперматозоид. Все, как положено, 23 хромосомы. И тут система мира для конкретного человека меняет фазу. Он сливается, – безо всякой борьбы, замечу, – с яйцеклеткой (все остальные – подставные. Она ждала только его), и вперед – к новой жизни после смерти. Но – уже в противофазе. В нашем мире. Слияние с яйцеклеткой – это и есть настоящий день рождения человека.

– Твой дурак Бобергауз – сумасшедший!!!

– Ты пойми, Бетти: они – это мы. Они не могут видеть нас, а мы – их. Их мир противоположен по жизненным циклам, но они – это мы. И как ты считаешь: намного ли лучше чувствовать себя старой, больной, умирающей развалиной, как в нашем мире? Я думаю, мы равны в своих эмоциональных представлениях о смерти.

– Ну, тогда ответь на любопытный вопрос. В нашей версии мира все ясно: прожил, сколько нужно – и умер. Но что-то я ни разу не встречала покойников, начинающих постепенно молодеть. А? Или наоборот, медленно исчезать с глаз, и чтобы оставалось пустое место, – они-то там уже…

– Опять ты на те же грабли. Да пойми же: покойники не могут подниматься и ходить, или что-либо еще делать. Они – мертвая ткань, вернувшаяся в природу, чтобы накормить других. Покойник – это уже не человек. Это его останки.

– А где же человек, которому предстоит такая долгая жизнь в обратную сторону?

– Он уже там. Здесь его труп. Есть понятие – «нулевой переход». Ну, это где одна фаза кончается, а другая начинается. И он через него ушел. Вернее, его дух. Теперь уже противофазный дух. Тело-то его там ждало давно. Но только если у нас человеческое существо медленно-медленно развивается и ползет к свету кое-как, то в той фазе, как полной противоположности, он уже полностью развит, максимально развит, хоть и очень стар, – и начинает медленное, омолаживающее его сближение со смертью и с самим собой.

– Зачем?

– Чтобы встретиться. Естественно, не физически. Как ты можешь в чистом поле встретиться с самим собой? Маразм! Встретиться и передать ментально друг другу определенную информацию…

– Какую?

– …Очень важную, если они идут к этому полжизни. И все. Их функция выполнена, и они начинают расходиться и умирать. Ну, я имею в виду момент их встречи – это ровно половина жизни, и после обмена информацией жизнь каждого начинает идти на склон. Апогей пройден. В этом и был весь смысл. В апогее.