Наконец пролетка остановилась. Они находились у двухэтажного особняка. Над подъездом навис небольшой козырек. По обе стороны от дома тянулся узорчатый металлический забор. Улица была пустынна. Незнакомец толкнул тяжелую дверь и пропустил Лангового вперед. Они оказались в большом холле, светлом и красиво обставленном.

— Присядьте, — предложил незнакомец. — Я доложу.

Ланговой сел на мягкий диван. На стене — большая картина с изображением морского боя. Это он успел заметить. Его тут же позвали.

Ланговой вошел в просторный кабинет. Бросилась в глаза обстановка, к которой он привык дома, в Хабаровске, в советских учреждениях, которые ему приходилось посещать: два стола — один письменный, конторский, с зеленым сукном под стеклом. Рядом с ним, впритык, — длинный стол для заседаний, покрытый красным сукном. Над письменным столом в дорогой рамке большой портрет Сталина.

Сбоку — небольшой столик с различными советскими журналами. Правее — большой книжный шкаф, заполненный книгами в тисненых переплетах. На столе, покрытом красным сукном, Ланговой увидел газету «Правда».

За письменным столом сидел мужчина, одетый в дорогой костюм, в белой сорочке с галстуком. Когда Ланговой приблизился к столу, мужчина встал. Он был довольно высокого роста, строен, хотя и в годах. В его волосах поблескивала седина. Мужчина протянул руку:

— Здравствуйте, товарищ Арзамасов.

— Здравствуйте…

Ланговой пожал протянутую ему руку и в недоумении остановился.

— Садитесь, — предложил хозяин и, обращаясь к тому, кто привел Лангового, строго сказал: — Вы можете идти.

Сопровождавший человек ушел. Пожилой мужчина дружески улыбнулся и представился:

— Я — советский консул в Харбине. Извините, что наше знакомство состоялось так нелепо, но у меня не было другого выхода.

Ланговой удивлялся все больше и больше, а консул, не давая ему опомниться, продолжал:

— Мне прислал телеграмму товарищ Дерибас. Приказал, чтобы вы немедленно возвращались домой, в Хабаровск…

«Что-то случилось с Ольгой! — Ланговой едва не вздрогнул. Но тут же взял себя в руки. — Волноваться преждевременно. Если это так, то нужно будет принимать меры, а сначала все выслушать. Да и какое отношение имеет консул к Дерибасу?»

— О каком Дерибасе вы говорите?

— Вы ведь знаете начальника ГПУ в Хабаровске?

«На Дальнем Востоке все знают Дерибаса, как и Блюхера. Отрицать это бессмысленно».

— Кто не знает Дерибаса…

— Он срочно вас отзывает!

Мысль работает напряженно, перебирает все возможные варианты: «Если действительно несчастье с Ольгой, тогда остается единственный путь — связаться через консула. Какие могут быть другие причины сейчас, когда все налажено, все подготовлено для успешной работы? Когда трудности позади? Что отвечать? И медлить с ответом нельзя. Нужно выиграть доли секунды…»

— Я не понимаю, о чем вы говорите!

* * *

Дерибас прилетел самолетом в Комсомольск-на-Амуре днем. Самолет небольшой — его тогда называли У-2 — оборудован лыжами и приспособлен для посадки на небольшой площадке из укатанного снега. Собственно, города еще не было, он существовал в проекте, а первопроходцы построили несколько бараков и приступили к возведению Амурского судостроительного завода. К стройке было приковано внимание всего советского народа.

С «аэродрома», который находился тут же, при стройке, Терентий Дмитриевич отправился в партком строительства. Партком размещался в небольшой бревенчатой избе, перегороженной пополам: одна половина была отдана парткому, другая — комитету комсомола.

В парткоме находился только «технический секретарь» — молодой парень в телогрейке и ватных штанах. При виде «большого начальника» — Дерибаса, которого он знал в лицо, так как Терентий Дмитриевич был здесь частым гостем, парень растерялся.

— Я сейчас сбегаю за начальником стройки, — пробасил он и схватил шапку. Но Дерибас его остановил:

— Подожди. Я сам его найду.

Терентий Дмитриевич отправился к реке. Дорога шла через поселок, в котором рядом со старыми деревянными срубами разместились новые бараки. Под ногами хрустел ледок. Неглубокий снег в солнечные дни подтаивал, а к ночи вода в лужицах замерзала. Амур стоял закованный в лед. Выло начало апреля, и зима не хотела сдаваться. На берегу реки, насколько хватал глаз, виднелись остовы огромной стройки, всевозможные сооружения. Повсюду копошились люди. Они отвоевывали у суровой природы позицию за позицией.