Шрифт:
Сусликов снял пальто и подошел к Ольге. Она приветливо улыбнулась ему.
– - Ну, как тебе? Лучше?
– - спросил он, нежно кладя на ее лоб свою грубую руку.
– - Лучше!
– - ответила она слабым голосом: -- голову, разламывает только: -- смерть. А тут они! Пьянство!
– - Ну, вот тебе доктор лекарства дал; я сейчас. Чай не пила? Нет! Хочешь? Я мигом справлю. А что же он-то?
– - кивнул он на Антона.
– - Да с этим... Никитою... пили, пели. Я прошу, они смеются.
Сусликов нахмурился и посмотрел на Антона.
– - Что же... я тоже хочу выпить... ты, небось, с доктором-то клюнул... -- пробормотал Антон, смущаясь под взглядом Сусликова. Тот махнул рукою и снова обратился к Ольге.
– - Ну, я тебе лекарства дам, не робей: все поправится! Ты выздоровеешь, я тут заработаю -- и мы вон отсюда! Нелегкая нас занесла сюда!
Ольга улыбнулась.
– - Давай лекарство-то!
– - сказала она. Сусликов ожил. Ей, видимо, было лучше. У нее не было палящего жара; она улыбалась и говорила. Он вынул из кармана пальто лекарство, достал воды и помог ей принять порошок и микстуру.
– - Теперь лежи, а я насчет самовара!
– - сказал он, укладывая Ольгу и бережно оправляя под ее головою подушку.
– - А ты смотри!
– - обернулся он, уходя, к Антону: -- не дыши, а не то -- вышибу!..
Антон съежился.
Сусликов вышел на лестницу. И едва он оставил Ольгу как его снова охватила тревога. Его беспокоили и Антон, и болезнь Ольги, и положение дел, и на минуту ему показалось, что исправник сейчас пришлет к нему урядника и велит тотчас же уезжать из города. Бледный, испуганный, он сошел с лестницы и робко вошел в избу Аверьяна. Тот сидел в обществе четырех осанистых мужиков, которые в торжественном молчании чинно по очереди опускали свои ложки в огромную деревянную чашку с дымящимися щами. Хозяйка хлопотала у печки.
– - Евдокиму-то внукой которая. Ну, она и говорит ему...
– - рассказывал Аверьян и остановился, когда вошел Сусликов.
– - Чего тебе?
Сусликов поклонился,
– - Самоварчик бы, да еды какой ни на есть. Щец что ли, яичницу!
– - сказал он.
Аверьян нахмурился.
– - Деньги-то есть?
Сусликов знал всю силу наличных денег в таких случаях и, заглушив сердечную боль, бойко ответил:
– - За этим дело не станет!
– - Третий, самовар будет. У меня по пятаку, -- стал быстро высчитывать Аверьян: -- шти на троих...
– - На двоих!
– - Тогда десять копеек, хлеба на три. Десять яиц -- гривенник. Время тяжелое теперь. Да за горницу тридцать копеек и вперед беспременно. Ты сколько проживешь?
Сусликов старался казаться равнодушным. У него было целых два рубля и он чувствовал, что может выдержать роль.
– - Суток трое.
– - Ну, значит девяносто копеек, да за еду с самоварами двадцать восемь. Всего рупь восемнадцать.
– - Получай!
– - бойко ответил Сусликов, вынимая две бумажки, и прибавил: -- только дело бы лучше было, коли перед отъездом и расчет: а то собьешься.
– - Не бойсь, считать умеем!
– - сказал Аверьян, поднимаясь с лавки и доставая сдачи, -- знаем мы: до отъезда!
Мужики с любопытством уставились на Сусликова.
– - Этот и есть?
– - спросил рыжебородый.
– - Он самый!
– - ответил Аверьян.
– - Иди, иди, -- сказал он Сусликову: -- я пришлю.
Сусликов взял сдачи и пошел.
В его кармане звенело восемьдесят две копейки, но он сознавал, что поразил Аверьяна и внушил ему к себе уважение.
– - Сейчас и поесть принесут и самовар дадут!
– - ласково сказал он Ольге, подходя к ней.
Антон очнулся от дремоты и поднял голову.
– - И мне есть, -- проговорил он хрипло.
VII.
Словно в смутном сне, тоскливо и вяло закончился хмурый день. Ольга приняла лекарства и забылась сном. Антон в углу, подле табуретки, сполз на пол и храпел на всю комнату. Истомленный бессонницей ночью и волнениями дня, Сусликов загасил огонь, разостлал на полу свое пальто и едва приткнулся головою к узлу с костюмами, заменявшему ему подушку, как тотчас заснул.
Он не мог разобрать, долго ли он спал, только он вдруг проснулся и в каком-то паническом страхе сел на полу, позабыв про сон и усталость. Ольга опять металась и бредила.
В комнате было темно, с левой стороны раздавался густой храп пьяного Антона, а с правой -- тревожный, хриплый бред больной Ольги, перемешанный со стоном.
– - Миша, золотой мой, не бросай меня! Возьми!
– - умоляла она, хрипя и стоная; потом вдруг голос ее становился веселым и она говорила: -- смотри, вот и я выучилась. И совсем не больно! Кровь? Это пустяки, немного!