Мы прибыли к больнице. Пол остановился у главного входа. Пикап продолжал тарахтеть на холостом ходу – действительно так тарахтел, словно вот-вот развалится. Пол смотрел только прямо вперед.

– Пол… Прости меня.

– Угу. – Он даже не повернул головы. – Иди в палату. Я припаркуюсь и присоединюсь к тебе.

– Ты можешь посмотреть на меня?

– Нет. – Пол переключил передачу, двигатель заурчал ровнее, а я выскочила из машины, когда дверца начала закрываться. Медсестра, помогавшая пожилому мужчине, смерила меня осуждающим взглядом. Я одарила ее сияющей улыбкой, но внутри у меня все сжималось от страха.

Входные двери открылись, и я устремилась в больницу, стараясь не переходить на бег. И все-таки почти бежала, хотя сама не понимала, в какой стороне наша палата. На стойке регистрации мне указали нужное направление. Продолжив путь, я вдруг осознала, что целый день ничего не ела. И осознала также, что, должно быть, чертовски плохо выгляжу.

Но скоро все закончится. Мой сын вернется ко мне. Только это сейчас имело значение.

Интересно, долго ли его продержат в больнице… Не терпится ли ему вернуться к своей работе? Он рассказывал мне, чем занимается, но я забыла, есть ли у него сейчас работа, к которой ему нужно вернуться. Забавная штука память; мы не запоминаем множество вещей и принимаем это как есть. Один нейропсихолог подсчитал, что мы забываем 99,9 % всего, что с нами происходит. Хотя все это где-то хранится. У нас просто нет средств, чтобы получить доступ ко всем глубинам.

Считается, что запоминаются важные события. Вот только это неверно. Вы запоминаете лишь один или два из ваших дней рождения. Или один или два отпуска. И то если только продолжаете вспоминать о них по какой-то причине. Связь между кратковременной и долгосрочной памятью подобна щелке в копилке. Чтобы что-то извлечь, вам придется долго трясти ее.

Мы предполагаем, что глубокие переживания – особенно связанные с нашими ошибочными действиями – будут храниться в долгосрочной памяти. И по большей части мы правы. За исключением тех случаев, когда событие настолько мучительно, что мы пытаемся заблокировать его. Как Майкл, став свидетелем убийства своего отца. И такая блокировка сделала его податливым, восприимчивым к внешнему влиянию, к усвоению ложных воспоминаний. Например, к представлению о том, что в убийстве виновата его мать. Почему бы и нет? Ведь в тот вечер, да и все последнее время, она вела себя странно. Даже сам юный Том говорил, что временами она вела себя как обманщица.

«Я хочу вернуть мою маму…»

Миновав двойные двери, я свернула в очередной коридор. И уже перешла на бег, сознавая, что мне плевать, как меня будут воспринимать. Какой-то врач, увидев меня, открыл рот, видимо, намереваясь заметить мне, что в больницах бегать не принято, но я уже пронеслась мимо. Еще один поворот, и я оказалась на знакомой территории. В этом коридоре – палата Шона. Я увидела его дверь с номером 312 – и открыла ее.

– Мэм, – произнес кто-то за моей спиной, – вы отметились в регистратуре?

Я вошла в комнату. Мой сын лежал на кровати. Тусклое освещение падало на его лицо. По-прежнему тихо шумел дыхательный аппарат.

Глаза его были закрыты.

Я остановилась около сына, дрожа от волнения и уже не сдерживая слез.

– Шон?

– Мэм, – в дверях появился врач.

– Это его мать, – пояснила присоединившаяся к нему медсестра.

– Шони? – Я сжала руку сына, погладила ее. – Шон, милый… Мамочка здесь.

Шон не реагировал.

Я подняла голову. На меня взирали доктор и медсестра.

– Когда он… Сейчас он просто спит?

Они обменялись озабоченными взглядами.

– Миссис Линдман, – медсестра подошла ближе ко мне, – ваш сын в коме.

– Я знаю. Был. Но он же очнулся… – Его вялая рука лежала в моей ладони. – Так ведь?

Они опять переглянулись. Медсестра что-то шепнула доктору, он кивнул и вышел из палаты. Тогда женщина повернулась ко мне, ее лицо было исполнено сочувствия.

– Миссис Линдман, у него тяжелое положение. Но состояние Шона стабильно. Оно стабилизировалось. Вы понимаете? Мы делаем все возможное.

– Так он не очнулся?

– Нет, мэм, сожалею, но нет.

Я бросила на Шона последний взгляд. Слезы высохли у меня на щеках, зато стрела глубинного, жгучего страха пронзила всю мою нервную систему. Голову начало покалывать, словно через нее пропускали слабый электрический ток. Я поцеловала руку Шона и шепнула ему на ухо:

– Мама любит тебя.

Медсестра протянула ко мне руку, но я выбежала из палаты. И быстро удалилась по коридору, слыша ее оклики:

– Миссис Линдман!

Но я уже не могла остановиться. Я думала лишь о том, что мой муж собирается убить.

Я пробежала до самой парковки, прежде чем осознала один важный факт: у меня нет машины.

И пока я копалась в телефоне, чтобы позвонить Полу, заметила, что заряда в батарее осталось уже меньше двадцати процентов. Со всей этой суетой я забыла подзарядить его. Вероятно, автоматический поиск сигнала в лесу также быстрее разряжал батарею.