— Как Орися? — спросил Грицько, когда зашли в комнату.

— Поправляется понемногу. Сама уж через хату перейдет. Но слаба очень. — И сразу перевел разговор: — Ну, а с тобой что? Ты-то сам не заболел, часом? В хате в валенках, и горло повязано. Что, может, из хаты не выходишь?

— Нет, из хаты выхожу. А за воротами, правда, еще и не был.

— Почему?

Грицько вместо ответа сам спросил:

— А она что думает, почему я не был у вас до сей поры?

Артема задело и это «она» вместо «Орися», и то, что Грицько так бесцеремонно пропустил мимо ушей его вопрос, и он спросил с явной иронией:

— А ты уверен, что она знает о твоем возвращении? Я, например, совсем не уверен в этом. — И, заметив, как после этих слов Грицько смутился, добавил для большей убедительности: — Да и откуда ей было узнать? Мы с матерью только сегодня утром вернулись, Мотря в сыпняке лежит (об Остапе он умышленно не упомянул). Одна на хозяйстве с Кирилком.

— Да это все равно, знает или не знает, — помолчав, сказал Грицько. — Если не сейчас, то после узнает.

— А тебе что, трудно будет объяснить Орисе, почему не показывался эти три дня?

— Вот именно! — признался Грицько.

— Ну, тут я тебе не советчик. Ведь я и причины не знаю. Может, скажешь?

Грицько, видимо, колебался, затем сказал:

— Об этом не так просто рассказать. Разве что, пока обед…

Не договорив, он отошел к окну и уж взял было с подоконника бутылку с мутной жидкостью и стакан, как в комнату заглянул отец:

— Пошли, хлопцы, обедать.

В хате за эти несколько минут все изменилось. Стены, правда, были такие же темные, но от свежей, желтой ржаной соломы, разостланной на земляном полу, стало будто светлее. Стол по краю был застлан чистым вышитым рушником, и на нем разложены новые, праздничные, красные в цветочек ложки. Только для хозяина была положена темная самодельная ложка, вырезанная им самим из засохшей груши. Хозяйка, успевшая переодеться в чистую одежду, поставила миску борща на стол и пригласила садиться.

— Уж извиняй только, Артем, за постный обед. Филипповка!

— Это вы меня извиняйте: нежданный гость…

— Э, не выдумывай, — перебил Гордей. — Чего там «нежданный»! По такому случаю полагается и по чарке выпить.

— Еще бы! — Федора вынула из шкафчика и поставила на стол графинчик.

Разговор за столом прежде всего зашел о последних событиях в Славгороде. Начал его Гордей. Но Артем на этот раз ограничился кратким рассказом, понимая, что и Грицько недавно из города — наверняка уже рассказал кое-что. Да, кроме того, ему сейчас хотелось воспользоваться случаем и узнать побольше о ветробалчанской жизни. Стал расспрашивать о недавнем «бунте» солдаток. С чего все началось?

— Началось все с того, что у некоторых еще с осени хлеба не стало. На лебеду перешли. Каждый месяц комитет и выдавал зерна солдаткам хоть понемногу. Чтобы было чего в лебеду подмешивать. А в этом месяце Пожитько отказал.

— Почему?

Гордей, видимо, колебался, а потом все же рассказал:

— Им нужно было, чтобы солдатки сами из амбара зерно взяли. Чтобы без учета. Концы тогда легче спрятать в воду. По-ихнему и вышло. Теперь попробуй докопаться. Была комиссия, акт составила на полтысячи пудов без малого. Нет правды на свете! С лесом тоже вот. Каких махинаций они только не устраивают. Земельный комитет дает разрешение рубить в казенном лесу. И постановление есть, чтобы — за деньги. Оно и деньги невелики, но с теми, которые получают за аренду земли — земельный комитет ведь Погорелову не все отдает, — вот вместе и набралась бы немалая сумма. Ежели бы добрая половина не попадала жуликам в карман. Разве Пожитько и мне не намекал, когда я платил деньги за лес, что можно было бы и подешевле, кабы ему подсунул. Нет, это не по мне! Сделал вид, что не понял намека. Заплатил все, что причиталось, и хожу себе, глаз от людей не прячу. А сейчас они уж к новой махинации загодя готовятся. Со скотом.

— С каким скотом? — не понял Артем.

— С господским. Когда землю поделят, и до скота черед дойдет. Вот к этому моменту они и готовятся: как его делить? Кому скот должен попасть. Но так, чтобы ненадолго.

— Ненадолго?

— А конечно! Какая же корысть им будет, ежели надолго? А тем паче навсегда. Никакой корысти.

— Ну, и как же они рассчитывают?

— Доподлинно я, конечно, не знаю, потому как на сборищах ихних не бываю. А заключаю из того, что случайно капнет или с расчетом закинет удочку который-нибудь из них. Чтобы прощупать, чем дышу. Такое уж положение мое сейчас в сельской жизни — среднее, как пишут в некоторых газетах. Да и в ваших, большевистских. Встретит меня Легейда Петро на улице — не пройдет мимо, остановится, заговорит. Но и Шумило или Гмыря — то же самое. Уже и об этом закидывали удочку.

— Чего же они хотят?

— Перво-наперво — чтобы скот раздавать не бесплатно, а продавать за деньги. Кому сход постановит.

— Чепуха! Да кто пойдет на это? Белыми нитками все это шито. Где же деньги у бедняка?

— Цену божескую. И не все сразу. На выплату. А для этого кредитное товарищество подбивают организовать.

— Одна уж кооперация есть, — ставя на стол второе блюдо, сказала Федора. — Так им мало. Есть еще такие, которым в правление хочется, чтоб и там воровать.

— Сами виноваты, — сказал жене Гордей. — Не выбирайте мошенников.

Он налил по второй чарке. И когда все выпили, вернулся к прерванному разговору:

— Говоришь, белыми нитками шито? Не очень и белыми. Деньги должны пойти, ну, известно, не помещику Погорелову. Деньги земельный комитет берет на всякие расходы. Разве мало у нас в селе сейчас вдов и сирот, таких слабосильных, что им никакая земля, никакое тягло, даже бесплатное, не поможет.

— Хотя бы Ивгу Передерийку взять! — вставила Федора.

— Ну, Ивга — это уж дальше некуда. И до войны нищенствовала. Не о таких речь. Вот тут и задумаешься, Артем. А что в них не доброта говорит, а собственная выгода — об этом и думать не приходится, картина ясная. Какая выгода? Да товарищества кредитного еще нет, и не скоро будет. А куда сунешься занять деньги? К тому же Гмыре или Пожитько? А это уже хомут на шею. Из которого потом не каждый и выберется.