— Что-то не припоминаю. Нет! Сам я о себе этого б не сказал, скорее наоборот. За войну, мама, я через такое пекло прошел, что трудно уж меня теперь чем-нибудь напугать.

— Тем хуже.

Остап нахмурился.

— Не люблю, мама, когда вы вот так начинаете говорить, загадками.

— Не любишь? Ну, тогда слушай, скажу прямо, не взыщи! — Она сомневалась минуту — стоит ли говорить при посторонних, а потом подумала: какие ж это, собственно, посторонние! — Где твоя совесть, Остап? — Горький укор слышался в ее словах. — Дома жена в сыпняке лежит. Хорошо, как выживет! Дети малые… А ты за всю войну дома ни разу не был. И сейчас, можно сказать, мимо своего двора едешь, а в хату не заглянешь!

— Вот вы про что! — Остап тяжело вздохнул и, склонив голову, долго сидел молча. Потом хотел что-то добавить, но мать перебила его:

— Говоришь, боишься, чтоб в дезертиры не попасть. Я и поверила. А дело, выходит, не в этом. Бессердечный ты!

— Нет, мама. Неужели вы взаправду думаете, что мне легко — вот именно, как вы говорите, — мимо своего двора пройти? Но ничего не поделаешь: лучше помучиться еще какой-нибудь месяц, чем после всю жизнь каяться. И про Артема я сказал не потому… Думаете, у меня за брата сердце не болит? Может, я оттого именно и сердит на него… Ну чего ему нужно было на рожон лезть? Вот и напоролся!

Только произнеся это, Остап понял, что сказал лишнее. Мать насторожилась и внимательно посмотрела на него, как бы ожидая, что он еще что-то прибавит. Но Остап молчал. Тогда мать спросила:

— На что напоролся?

Остап заколебался. Заговорил Мусий Скоряк:

— Да видишь, Катря, дело какое… Это еще как знать? Может, к той стрельбе Артем и непричастный вовсе.

— Э! — махнул рукой Остап. — Что уж тут обманывать себя — «непричастный»! Дядя Федор прямо говорит…

— А где ты дядю Федора видел? — поспешила спросить тетя Маруся.

Остап словно не слышал.

— …что началась стрельба с казармы. А потом уже перенеслась туда, на Слободку. Видать, напоролись, кинулись бежать, а гайдамаки за ними.

Гнетущая тишина воцарилась в комнате. Только слышно было, как за окном завывала вьюга.

Вдруг Катря резко поднялась и подошла к вешалке.

— Куда ты, Катря?

— Мама, не выдумывайте! — вскочил Остап. — Ну куда вы пойдете?

— Да сейчас уже и не слышно ничего, — добавил Мусий.

Не проронив ни слова, Катря оделась и вышла. Некоторое время все молчали. Молчание нарушила Маруся:

— Да где ж вы Федора видели?

Мусий стал рассказывать о встрече с Федором Ивановичем у калитки. Остап сидел понурившись. И вдруг поднял голову.

— Да, так я и сделаю. Хоть на несколько дней, а таки наведаюсь домой. — И порывисто встал. — Забыл совсем — нужно карабин свой протереть.

Он взял в углу свой вспотевший с мороза карабин и, примостившись у стола, принялся его протирать.

— Завтра же поеду, — помолчав немного, сказал он как бы про себя. — Одного только боюсь…

— Опять на колу мочала… — сказал Мусий.

— Да нет, я не про то… Боюсь, как бы сгоряча не наделал там чего… Наслушался от вас, дядько Мусий, про безобразия у нас там всякие. Как бы я не сорвал сердце на ком-нибудь! Жиреют, подлюги, на нашей крови да на слезах сиротских!

На это Мусий ничего не ответил. Молчала и Бондаренчиха, — задумавшись, сидела с краю стола. А за окном гудела, завывала вьюга, засыпала окна сухим снегом. Вдруг Маруся всполошилась:

— Пойду все-таки. В такую метелицу как бы она не заблудилась!

Но в это время стукнула снаружи дверь, в сенцах послышались шаги и в комнату вошли Катря, Мирослава Супрун и Федор Иванович. В руках он держал пакет — несколько папок, завернутых в газету. Такой же пакет был и у Мирославы в руках. Положив на стол свой сверток, Федор Иванович попросил жену дать что-нибудь — клеенку там старую или хоть мешковину, чтоб завернуть.

— Давай, Мирослава, и свои сюда.

Мирослава положила папки на стол и вдруг вспомнила:

— Да, тут документы Артема. Может, вынуть?

— Пускай лежат. Они ему сейчас не нужны.

— Ну, а что слышно? — не вытерпел Остап.

— Ничего определенного, — ответил Федор Иванович.

— Как ничего? — сказала Катря. — Ты же говоришь — отбили оружие!

— Это ж только полдела. Еще неизвестно…

Но Остап с Мусием не дали Федору Ивановичу досказать, накинулись на него с расспросами о подробностях. И Бондаренко стал рассказывать о том, что он узнал из источника, можно сказать, вполне достоверного.

Один участник налета на казарму уже вернулся. Он-то и рассказал. Сперва все шло как нельзя лучше. Часовых сняли без выстрела. Добрались до подвала и начали через пролом в заборе выносить винтовки. Уже третьи сани накладывали. А тут и поднялась стрельба. Артем с санями и охраной махнул на Полтавскую улицу, а ему с его напарником велел бежать в противоположную сторону, к центру города, и как можно больше шуму поднять стрельбой, чтобы гайдамаков сбить с толку, отвлечь от обоза с оружием. Поэтому-то он не знает, чем кончилась стычка с гайдамаками на Полтавской улице.