— Выходит, что беднота имеет еще больше оснований…

— А вдовы да сироты не беднота? Иной даже соли борщ посолить не на что купить. Самообложение, скажешь? Ой, мало охотников найдется. Осточертело всем это самообложение. А сколько детворы в школу не ходит! Обувки нету. Да что там в школу — во двор выбежать не в чем. Босиком с печи на снег! В какую хату ни зайди — кашлем заходятся. А брюшняк! А сыпняк! Больница переполнена. Так дома и лежат вповалку, пока всю семью не перекачает… Вот тебе и белыми нитками!

— Ну, ты, Гордей, уж так очернил наше село! — не сдержалась Федора.

— Известно, не в каждой хате такое. Не только по мертвому хромой Охрим в колокол звонит.

— А вот кончится пост, и свадебная музыка заиграет! — весело добавила Федора.

— Жизнь! — задумчиво сказал Гордей. — И смех, и слезы вперемешку. Хотя бы и нас взять. Грех жаловаться. И здоровы все, и хлеб есть, и к хлебу… А Грицько домой вернулся, так и совсем… — Хотел сказать «можно бога хвалить», но глянул на сына, и язык не повернулся.

Грицько и сейчас, за обедом, был такой же, как все эти дни, — молчаливый, замкнутый. В разговоре никакого участия не принимал. А когда Артем обращался к нему с каким-либо вопросом (хотел втянуть парня в разговор), отвечал односложно — «да» или «нет». Да и то часто невпопад.

— Ты еще подашь что-нибудь, хозяйка, или можно благодарить?

— А вот узвар еще! — В это время стукнули двери в сенях. — О, и школьница наша!

Это действительно была Марийка, сводная сестра Грицька. Зашла в хату и, заметив за столом чужого (узнала, конечно, Артема), вежливо поздоровалась, стала раздеваться.

— Что поздно так? Макар Иванович, видно, без обеда оставил?

— И совсем нет, — пожала плечами девочка и вдруг оживилась: — А нас уже и не Макар Иванович будет учить теперь. Новая учительница приехала. — А дальше, уже обращаясь к одной матери, понизила голос: — Ой, и красивая ж! А пахнет от нее! Между партами как пройдет — куда там любисток или мята! И совсем-совсем не строгая.

— А вы уж и узнать успели! — улыбнулась мать. — Подождите, она еще покажет вам себя. Вот как будете плохо уроки учить да будете баловаться…

— А мы не будем баловаться! — уже взобравшись на печь, сказала Марийка. — И уроки хорошо учить будем. Что мы, глупые?

— Да уж в третий класс ходите!

— И совсем не поэтому. А если хорошо будем учиться и не будем баловаться, она обещала на святках в школе елку для нашего класса устроить. Уже и стихи задала повторить на завтра, которые про зиму. Она отберет лучшие. И велела мешочки сшить. Только чтобы красивенькие! Из самой лучшей материи, какая дома есть, это чтобы на елку повесить. С гостинцами!

— Видать, и в самом деле… — начала было мать, но Марийка перебила:

— А вот зовут ее… такое имя некрасивое. Как у Передерийки Ивги.

— Так ведь то Передерийка, нищая, ей какое имя ни дай… А это — учительница. И разве вы ее так просто и зовете — Ивга? Вы же ее и по отчеству.

— А как же! Разве можно учительницу просто? Ивга Семеновна!

Грицько, услышав это, вздрогнул. Уже несколько раз произносили в хате это имя, но только теперь, в таком сочетании имени с отчеством, оно вошло в сознание и привело в замешательство.

— Что вы там про Ивгу Семеновну?

— Да это Марийка о новой учительнице рассказывает.

— А я подумал, — отозвался отец, — еще утром, когда на поле ехал и Павла Диденко встретил: с кем это он? Не женился ли случаем? А может, только на смотрины к родителям везет?

Грицько не мог усидеть на месте.

— Что такое, Гриша?

— Да… — Парень взял наконец себя в руки. — Оно и не полагалось бы мне подсказывать вам, батя. Но, видите, приходится. Почему не нальете еще по чарке?

— К узвару? — удивился отец. — Ну, наливай еще.

Артем сказал, что больше пить не будет. И так уж за день, да нет, в течение полудня, пьет второй раз. И шутливо прибавил:

— Ежели и дальше так пойдет, недолго и спиться.

— Да и тебе, Гриша, хватит никак, — сказал отец.

— Нет, эту еще выпью. Налил уже! — Держал чарку в руке и, хмурый, смотрел на нее. Потом выпил одним духом. — А теперь слушайте, батя, а ты, Артем, свидетелем будь: это была моя последняя чарка. И будь я проклят…