Когда Артем вернулся на кладбище, Сереги еще не было. Днем они вместе пошли в город: Артем — повидаться с Таней, а Серега — к себе домой. Он утром вдруг решил идти вместе с Артемом в село. Хоть до полдороги проводит. Все же вдвоем сподручнее и выбираться из города, да и в дороге. Кроме того, где-нибудь в глухом селе на обратном пути выменяет сала кусок иль пшена мешочек — на барахлишко, что мать найдет, может, у себя в сундуке. Вот дома и задержался.

Но на этот раз Артем был даже рад случаю побыть одному. Прошлой ночью они с Серегой, удрученные событиями в городе, до самого рассвета глаз не сомкнули, сначала в невеселой беседе, а потом, утомленные вконец, молча ворочаясь с боку на бок на твердом полу в колокольне, куда их снаружи загнало соловьиное щелканье, звеневшее в ушах, не дававшее уснуть. А встали, как и всегда, только-только солнце выкатилось из-за городских домов. И Артем сейчас чувствовал потребность заснуть хотя бы на час — перед дорогой.

Он прошел тропинкой меж могильными холмиками к буйным зарослям отцветшей уже сирени и прилег на траву, на согретую солнцем землю. И заставил себя уснуть. Но сон был неглубокий, тревожный. Приснился ему снова, как и вчера днем, Невкипелый Тымиш. Только на этот раз приснился не мертвый, а живой, каким запечатлелся в памяти в последнюю встречу с ним в экономии, куда Артем пришел попрощаться с Остапом и своими близкими друзьями перед своим неожиданным отъездом из села с Данилом Коржем.

Разыскал Тымиша возле воловни. Здесь больше толпилось людей и особенно громкий стоял крик. Ведь скотнику каждый раз приходилось иметь дело не с одним хозяином, как конюху или чабану, а одновременно с четырьмя «компаньонами» на каждую пару волов. А среди четверых непременно оказывался, а то и не один, крикун отчаянный. Поэтому сдержанный, спокойный, но, когда нужно, твердый, как кремень, Тымиш был здесь сейчас как нельзя более на месте. Даже не повышая голоса, он мог остановить крикуна: «А погодь! Так чем же эта пара волов не подходит вашей кумпании?» Причины называли всякие, вплоть до таких мелочей, как стертая ярмом шея или то, что не одной масти. «А вам что, в подкидного ими играть?! Не привередничайте! А что староваты, так разве для кого другого они помолодеют? Давай, Омелько, кто там дальше по списку!» Когда Артем появился здесь, подошла очередь четверки, в которую входил и Остап. Все четверо уже протолкались к самым воротам загона и нетерпеливо ждали Омелька, отвязывавшего волов. Не успел он подвести их к воротам, как первый Остап возмущенно крикнул: «Да это же те самые! Где твоя совесть, Омелько?! Правый же подорванный! Разве не видно?!» — «А нужно было по совести дерево накладывать тогда, — сдержанно ответил Омелько Хрен, — вот и не подорвал бы. А кому ж их, как не тебе с Мусием, ведь тоже был тогда с тобой». — «А мы ж тут при чем?! Чего мы должны страдать?!» — взревели в два голоса Муха Дмитро и Скоряк Андрий. Поднялся крик. Еще немного — и, возможно, до драки дошло бы. Вот тогда и вмешался Тымиш. На этот раз немного повышенным голосом — тоном команды, такой привычной для всех недавних солдат: «Смирно! Что за ярмарка! Дайте сказать! — С трудом, но в конце концов ему удалось утихомирить возбужденных мужиков. Можно было уже говорить обычным голосом, без крика: — Мой совет таков: руби, Омелько, налыгач пополам. Один конец — Остапу с Мусием Скоряком, а другой — остальным двоим. — В этот момент увидел в толпе Артема. И у него невольно вырвалось: — Или как ты считаешь, Артем?»

Воцарилась тишина. Стали слышны шум и крики от клуни, где распределяли жнейки и конные молотилки. Момент был поистине драматичный, кое для кого во всяком случае. И очень любопытный — для остальных: как выйдет Артем из этого неприятного положения? А сам Тымиш уже и пожалел: зачем было впутывать сюда Артема! Хотел, не ожидая его ответа, внести другую пропозицию — на выбор, но как раз в это время заговорил Артем: «А вот что я скажу, товарищи! Что сам премудрый царь Соломон и тот не рассудил бы более мудро! — А чтобы не подумали, что шутит, добавил: — А как же иначе? Кто же должен расплачиваться за нерадивое отношение к народному добру, как не тот, кто это допустил!» — «Тьфу! Вот это брат, называется! — возмущенный, крикнул Остап. — Вот так поддержал!» И забурлила снова толпа. Только теперь, кроме ругани, слышны были и иронические советы, иногда довольно остроумные, и даже смех. Наконец порешили на том, что будут ждать, пока все, кто значится в списке, не получат; какая пара волов останется — та и будет их… Тымиш с Артемом отошли за угол воловни, в затишек от ветра, и закурили. «Э, — сокрушенно качнул головой Тымиш, — и какой бес меня за язык дернул! Вот так негаданно поссорить тебя с Остапом!» — «Оно б и ничего, — сказал на это Артем, — если бы оставалось времени больше, чтобы помириться. А то сейчас вот еду из дому». Это известие просто ошеломило Тымиша. «Да как можно — в такой день! — И, оправившись немного, продолжал: — Что, у тебя горит?» Артем рассказал об оказии: Данило едет в Хорол на ярмарку, заехал за ним — подвезет до Поповки. Прежде чем отправиться в Харьков, нужно во что бы то ни стало с сынишкой повидаться. «Еще бы! — согласился Тымиш. — Хоть на четвертом году, коль не удосужился раньше!» Из рассказа Артема сразу по приезде в село Тымиш знал уже о его любовной истории на молотьбе в Таврии, пять лет назад, и о прижитом с какой-то заробитчанкой ребенке. Знал и о намерении его забрать к себе своего сынишку от его матери, для которой, надо полагать, ребенок был лишь обузой. Не зря же, чтобы развязать руки (работает на табачной фабрике в Славгороде), а может, не только руки, а и подол, как грубо говорил о ней Артем, не успела проводить мужа своего на войну, как уже и сплавила ребенка. Подкинула своей матери в Поповку — старой и убогой женщине, живущей даже не в своей хате, а у кулака за отработки. И Тымиш целиком поддерживал Артема в его решении забрать мальчонку к своим родным, в Ветровую Балку. А где же ему и корни пустить, как не на земле своих предков! И вот сейчас представилась возможность. «Ну что ж, раз такое дело, нужно ехать, — сказал Тымиш, помолчав. — Жаль было бы пропустить такой случай. А главное — своевременный!» И пояснил, что нужно ведь раньше мальца в подворные списки вписать, — а за глаза это не делается, чтобы без канители потом, как будут землю делить, а это, очевидно, будет сразу после святок, и на его душу десятину прирезать к Остаповой норме. «Да не забудь кожушок какой взять из дому. Закутаешь малого, да пусть и привезет Корж, возвращаясь с ярмарки». Но Артем сказал, что на этот раз не удастся забрать сынишку. Мать не велит без разрешения Христи. Какая ни есть, а все же, мол, родная мать ему, Васильку. Резонно, конечно. «Пускай уже, когда с войны вернусь». — «Да оно так… Ну, а если вдруг?..» — Тымиш оборвал фразу, сообразив, какие недопустимые, неуместные слова ляпнул. Но Артем, не придав особого значения, ответил просто: «А если вдруг… тогда ты это сделаешь за меня. С тем и пришел, чтобы просить тебя об этом». — «И слушать не хочу!» — сердитый еще на себя, ответил Тымиш. Но чувствовалось, что доверие, оказанное ему товарищем, очень тронуло его. Артем словно бы и не слышал его слов, продолжал: «На Остапа надежда плоха: растяпа он, не годится на такое серьезное дело. Может, и не захочет отдать она, хотя бы назло. А ты хлопец-кремень. Коли возьмешься, знаю, что добьешься». — «И не подумаю. Сам заберешь. Не с такой войны выскочил целым… А мы тебя еще оженим перед тем. Чтобы уж и мачеха была ему готова!» После того как разговор зашел, хоть и в шутку, о женитьбе, ничего удивительного не было, что Тымиш вдруг заговорил об Орисиной свадьбе. Спросил, не боится ли он своим отъездом обидеть сестру. «Небось скоро и в вашей хате троистые музыки заиграют?» Артем пожал плечами: «Ты что, не знаешь! Про «скоро» и разговора не может быть. От ветра еще шатается невеста после болезни. — Он, видимо, колебался немного, а потом добавил: — Да и вообще… про свадьбу эту вилами по воде писано!» Тымиш напряженно ждал, что он дальше скажет. Но Артем не стал рассказывать о неожиданных осложнениях у Ориси с Грицьком Саранчуком в связи с Ивгой Мокроус. А Тымиш не стал допытываться, не решался, а может, сам догадался, в чем дело. Вполне возможно, иначе чего бы он так нахмурился — даже потемнел весь с лица. И вдруг сказал, едва сдерживая себя: «Ну, что касается «вилами по воде», то можешь ехать спокойно. В случае чего… — И, не сдерживаясь больше, вспыхнул — и в ярости: — Да я из него душу вытрясу!» — «Тю на тебя! — обеспокоенный такой вспышкой, воскликнул Артем. — Разве можно, дурень ты божий, в таком деле человека принуждать? Да и почему ты думаешь, что ежели на то пойдет у них, то только потому, что Грицько передумает, а не Орися? — Не дождавшись ответа, продолжал: — Одним словом, не впутывайся в это дело. Сами разберутся и решат — так иль иначе. А ты лучше о себе подумал бы. — Ему вспомнилась одна неоконченная беседа с Тымишем — сразу по приезде — про его любимую дивчину, которая выходит замуж за другого. — Ох же, кремень! Хоть сейчас скажи, наконец, кто она? А то так и уеду…» Тымиш явно колебался. Потом вынул из кармана кисет, хотя только что бросил окурок, и, как тогда, в ту памятную ночь в подобной ситуации, сказал: «Но сначала давай закурим». Артем ловко и быстро на этот раз — рука уже зажила — свернул две цигарки — Тымишу и себе, но закурить им так и не удалось. Первым увидел племянника Артем: «Вот не везет нам с тобой, Тымиш! Бежит Кирилко по мою душу. Значит, пора. Будем прощаться. И давай обнимемся на всякий случай». — «Ты опять за свое! — недовольно сказал Тымиш и добавил: — Так вот знай же, ты меня переживешь! Так мне сердце подсказывает. И сынишку своего сам привезешь на твою и его предковщину. Эх, Артем, кабы ты знал, как я завидую тебе, что у тебя есть сын. Поэтому и говорю: переживешь. Если не лично, то в сыне своем, в потомках». — «Женись и ты. До каких пор будешь парубковать?» — и тут же вспомнил — во сне еще, но, видимо, на самом пороге пробуждения, что Тымиш уже полгода как женат на Орисе! «Был женат», — поправил себя, вспомнив и то, что третьего дня Тымиша казнили немцы. Даже сердце остановилось от неуемной боли. И оцепенел весь. Вдруг вскинулся, стряхнув с себя оцепенение, протянул руки, чтобы обнять в последний раз Тымиша, живого еще хоть во сне, и не успел — проснулся.

Лежал теперь на земле навзничь, с глазами, открытыми в бледно-голубое, полинявшее от жары небо, и понемногу приходил в себя. Нестерпимой щемящей болью зашлось сердце, и чувство какой-то тяжелой, не совсем еще осознанной своей вины перед Тымишем было ему как соль на свежую рану. Ну вот хотя бы и тогда… Уж так ли необходимо было ехать из дому в тот же день? Отчего было не остаться еще на несколько дней? Отпраздновал бы рождество дома. Ведь за две недели, прожитые на селе, за повседневным недосугом, за будничными хлопотами не имел времени вволю наговориться хотя бы с тем же Тымишем, с давним верным другом своим. Несомненно, за эти годы, что не виделись, и у него было о чем рассказать. И была потребность душу свою открыть. Так поди ж, даже когда и представлялась возможность, — корил себя теперь Артем, — и тогда о себе думал, торопился поскорей свою душу вывернуть, поплакаться Тымишу в жилетку. Как и в ту памятную ночь, когда возвращались из имения после батрацкого собрания. Именно тогда и рассказал ему про свою первую любовь в Таврии, на заработках.

Теперь Артему горько и стыдно было вспоминать, как нехорошо он обошелся тогда с товарищем.

Были уж возле ворот, — пока шли улицей, Артем не успел закончить свой рассказ, несмотря на то, что не раз и останавливались на самых драматических местах, — закончив теперь наконец, Артем спросил, как его дела холостяцкие. Спросил, вовсе не ожидая исповеди Тымиша сейчас вот. Ибо и время позднее, и окоченел уже на морозе, да и товарищ, наверно, не меньше. Тымиш так и подумал, поэтому ответил весьма сдержанно: «Да никак. А если подробнее: плохо! Хуже некуда!» Теперь Артем заинтересовался, стал допытываться. Оказалось, выходит замуж за другого девушка, которую он много лет безнадежно любит. «Нет, вру, — поправился, — какая-то искорка надежды, как видно, все время тлела в сердце и вот только теперь погасла…» На расспросы Артема, кто она такая, Тымиш с ответом колебался и наконец, вынув из кармана кисет, сказал: «Но сначала давай закурим! — И даже натянуто пошутил: — Может, хотя бы в супряге удастся свернуть одну цигарку на двоих». Однако, как ни старались, не смогли свернуть цигарки окоченевшими пальцами целых двух рук — его и Тымиша. А в хате еще светилось, хотя была уже глубокая ночь. Вот и пришла ему в голову та обидная и непростительная глупость: «А знаешь, Тымиш, пошли в хату. Остап по цигарке свернет, да и обогреемся». — «А ты что, замерз? Ну, так беги скорей в хату. Не штука и простудиться!» — «Вот то-то же. Ты хоть застегнут, а я, видишь, внакидку. Через эту проклятую руку. — Но прежде чем разойтись, хоть на это хватило ума, спросил еще Тымиша: — Так скажи хотя бы, кто она?» — «В другой раз, — ответил Тымиш, явно обиженный. — Не горит!»

Однако другого раза так и не было потом. На следующий день при встрече Артем напомнил было Тымишу о незаконченном вчерашнем разговоре, но тот только передернул раздраженно плечами: «Не все ли равно тебе! Не знаешь ее. Не из нашего села». Обманывал, конечно, чтобы не приставал. В этом Артем был уверен. Больше того, иногда ему даже казалось, что он догадывается, которую из ветробалчанских девчат он имел в виду: Орисю, его сестру. Уверенности, конечно, не было. Но очень на то похоже. Припоминалось немало фактов, хоть и мелких, которым тогда и значения не придавал, но теперь они, собранные вместе и сопоставленные с Тымишевым признанием, словно бы подтверждали это. Однако только никак не вязалось — легковерность Тымиша или даже глупость: какие основания у него были для той смехотворной «искорки надежды»? Хорошо зная свою сестру и то, как она горячо любит Грицька, Артем мог бы поклясться, что никакого повода не дала она Тымишу, хотя бы из обыкновенного кокетства только, на что-то надеяться… А впрочем, так ли хорошо он знает свою сестру? Когда ушел из дома, ей было двенадцать лет; за семь лет не могла же она не измениться! Да и о горячей любви ее к Грицьку знает только с ее слов. Хотя, конечно, это никак не означает, что он не верил в ее искренность. Но как же тогда могло произойти то, чему и названия не подберешь! Слишком неожиданно и поспешно произошло все: и разрыв с Грицьком, и брак с Тымишем. Неужто — сгоряча? (Скандал, учиненный Грицьком на их свадьбе, свидетельствовал о том, что не по его воле произошел разрыв.) Неужто назло Грицьку, за его измену? Такое предположение не раз уже за эти дни приходило ему в голову. Но всякий раз с возмущением отбрасывал его. Тем более неприемлемым оно было теперь, когда он знал о смерти Тымиша. Ибо так хотелось верить, что хоть те несколько месяцев супружеской жизни с Орисей были для бедняги Тымиша настоящим и большим счастьем, ничем не омраченным, не отравленным ни ее запоздалым раскаянием за свой необдуманный поступок, ни его черной мукой ревности к ней и Грицьку. Но веры в это, твердой веры у Артема не было. И не знал, как помочь себе в этом нестерпимом состоянии. Только и оставалось, что казниться. Сам виноват. Не нужно было так торопиться с отъездом. Нужно было остаться хотя бы на святки. На досуге, а может, еще и за чаркой, Тымиш, наверно, открыл бы ему свою смятенную душу, рассказал бы, может, немало такого, что помогло бы разобраться в той, как выяснилось, ужасной путанице. Может, сумел бы как-то и помочь им. Вот и не терзался бы теперь.

Э, все равно! Не мучился бы тем, так мучился другим. Ведь если бы остался тогда в Ветровой Балке, не застал бы Христю в Поповке. А не встретились бы с ней, так и осталось все по-прежнему… А весной вернулся бы муж из плена, и просто — в раскрытые объятия… Конечно, от своего решения забрать сынишку не отказался бы и при тех обстоятельствах, но сделать это было бы куда труднее. Христя, как выяснилось, хорошая мать и ребенка ни за что не отдала бы. И не на пакость, а потому, что очень любит малыша, единственное свое утешение. А без ее согласия, самоуправно, забрать было бы нелегко. Приятель мужа Лиходей приложил бы все усилия, чтобы разыскать мальчика. Достал бы и до Ветровой Балки, тем более тешась надеждой захватить сразу и его, отца Василька…