После этого несколько дней Грицько места себе не находил — омерзительный сам себе за негодный свой поступок в Славгороде. Однако еще одну попытку решился сделать, последнюю попытку поладить с Орисей. Сам пойти к Гармашам, понятно, не мог. Пришлось и на этот раз бить челом Мусию Скоряку. Но только теперь он должен был выступать не в роли свата, как в ту предвоенную осень — не до сватания сейчас! — а как хитромудрый дипломат. Дело неприятное, честно предупредил Грицько: приревновала к новой учительнице. Мусий удивленно пожал плечами: «Такое тебе! Да на кой хрен она тебе сдалась, Галаганова полюбовница!.. Вот глупая девчушка! Или, может…» Грицько заверил, что нет никакого «может». «Ну, смотри мне! — И охотно взялся исправить дело, причем немедленно. — Не успеешь и моток домотать, на, держи клубок, чтоб не томился без дела!» Через какие-нибудь четверть часа Мусий уже и вернулся. И по самому его виду Грицько понял, что тому не удалось ничего добиться. Но расспрашивать при всех не стал, сразу же собрался домой. Мусий проводил его до перелаза и только здесь сказал сердито: «А другой раз выбирай себе за аблаката кого-нибудь помоложе. Старый я уже глазами хлопать, как тот олух. Ты что же мне сбрехал?! А где ж ты ночевал тогда, в Славгороде, по дороге с фронта? Ни у Бондаренко не было, ни у Павла Диденко? Пошел провожать свою кралю, да и загруз в мягких пуховиках!» Вот что рассказала ему Гармашиха давеча наедине. Видно, еще в четырнадцатом году, когда служил в запасном батальоне в Славгороде, любовь с нею закрутил. Переписывался всю войну. «Так зачем же ты сердешной дивчине голову морочил? — кипел гневом Мусий. — Бессовестный ты, парубок!» И Грицько стоял понурившись, не молвя ни слова, не опровергая ни одного обвинения. Да и что он мог бы опровергать? Отдельные мелочи! А какое это имело значение — три года он знался с Ивгой или одну ночь только переспал с ней? Хотя бы даже и спьяна?! Все равно непростительная перед Орисей подлость, которой нет ни искупления, ни прощения.

С тем и ушел от Скоряка. И долго еще потом чувство своей вины и отвращения к себе не покидало его. Пока наконец, после того уже, как сошелся снова с Ивгой, не убедил себя в том, и, конечно, не без ее помощи, что, собственно, если лучше разобраться, если глубже копнуть свою душу, то ничего не то что преступного, а и просто недозволенного во всей той истории его с Ивгой, право же, нет и не было. Разве сердцу прикажешь, кого любить?! А невестой Орися была ему довольно-таки надуманной. Как выяснилось, по-настоящему он ее и не любил никогда. А просто с детских лет, не изведав материнской ласки, будучи всегда обижен лютой мачехой, привязался душой к семье Гармашей, к ласковой тете Катре. А отсюда уж и Орисе в своих детских мечтах нашел, как казалось ему, надлежащее ей место в своем будущем: за жену возьмет ее. А жизнь распорядилась по-своему. И кто знает, возможно, даже к лучшему для всех.

По крайней мере в отношении себя Грицько был уверен, что никогда не изведал бы с Орисей таких любовных утех, как с Ивгой, такой страсти, правда, с приступами исступленной ревности, которой, возможно, и обусловливалась она, к ее бывшим давним и недавним любовникам. Никак не верил Грицько, что с Галаганом у нее вот уж целый десяток лет не было интимных отношений. Ну, а если правда, тогда еще хуже: были, значит, другие любовники. Чего бы ради она с ее темпераментом жила монашенкой? Да с ее красотой! Охотников небось было в достатке. С этим Ивга соглашалась полностью: «О, хватало! И если бы на другую… Но такая уж, видно, я «чудная», как ты говоришь. В смысле — ненормальная. Забрала себе в голову, создала в воображении еще девчонкой образ своего суженого, да и ждала терпеливо…» — «А ребенок же откуда?» — «Сам виноват: почему так запоздал?! — И дабы не задерживался мыслью на этой нелепости (ведь подростком был он еще в ту пору), спешила перевести разговор на другую тему: — А насчет моего темперамента — неужели до сих пор не веришь, что это ты меня сделал такой — бешеной. Просто сумасшедшей. Как и тогда, в Славгороде… Или, может, считаешь меня такой легкодоступной?» — «Ржаного захотела», — рубил Грицько свое. И она не обижалась, спокойно отвечала: «А я тоже не из крупчатки. Из таких же, как ты, мужиков-хлеборобов». И охотно рассказывала о своих родичах по отцовской линии. Четверо ее родичей — дядьки — и сейчас хлебопашествуют. И не намного богаче его отца: когда умер дедушка и разделились, едва ли десятин по двадцать пришлось на каждого, — середняки. Да и при дедушке, когда еще жили одной семьей, целым мокроусовским кланом, и тогда обходились своими руками. Рассказывала, как любила, уже гимназисткой будучи, во время каникул гостить у них на хуторе. Особенно летом. И не вылеживалась в тени, а почти наравне с тетками и двоюродными сестрами очень охотно — никто ее к этому не принуждал — и полола, и сено гребла, и в жатву снопы вязала. «Будь уверен, косарь мой, если бы пришлось, то не отстала бы. Семь потов согнала бы с тебя. Вот так, как и сейчас, в кровати. — И притворно ужасалась: — Видишь, какой распутной ты меня сделал». — «Я тебя?» — «А как же! Ведь с точки зрения морали внебрачные половые отношения — аморальность, или, проще, — разврат. А кто меня на это подбил, как не ты?!» Разумеется, Грицько понимал, для чего она ведет эти разговоры. Однако упорно отмалчивался или отделывался шуткой в тон ей. Его вполне устраивала и такая жизнь с Ивгой. Да и она особенно не настаивала на своем, хотя и имела совершенно серьезные намерения в отношении его. Даже и тогда, как прошел слух по селу, что Тымиш Невкипелый посватал Орисю и получил ее согласие, не изменила своего поведения. Разве что стала еще более сдержанной в своих притязаниях. А потом и совсем оставила даже намеки — видела, как болезненно воспринимал Грицько все эти слухи. Да он и не скрывал этого. А однажды прямо сказал ей, как он жалеет, что поспешили с ней, не подождали хотя бы до весны. Пока дивчина успокоилась бы немного и не натворила глупостей, которые сейчас делает. Не верил, чтобы так, вдруг Орися могла воспылать любовью к Тымишу. Сгоряча, со зла это делает. Да из мести к нему, не думая, что и свою жизнь загубит и жизнь Тымиша.

От этих душевных терзаний стал снова еще чаще в чарку заглядывать. А в самый день свадьбы напился до бесчувствия, что и привело к безобразному скандалу на свадьбе. На следующий день, проспавшись, чуть ли волосы не рвал на себе от жгучего стыда. Целую неделю со своего Белебня в село не показывался. Потом постепенно пришел в себя, а с Новоселовки меж тем стали приходить слухи о том, что молодые живут хорошо. Да и Тымиш сам это подтвердил.

Как-то встретились на улице. Шли оба по одной стороне — и не сворачивать же в чужой двор, — сошлись. Тымиш первый поздоровался, подал руку. «До каких же пор волками будем смотреть друг на друга! Не из-за чего». — «А что свадьбу тебе испортил?» — «Пустое! Могло быть куда хуже: вместо того чтобы под венец, да попал бы в тюрягу. Спасибо шаферам, что из хаты не выпустили». — «А то что? Иль голову провалил бы?» — «Могло быть!» И признался Грицьку, как ненавидел тогда его за Орисю. Ведь не знал тогда еще… Очень плохо думал о его отношениях с нею: обидел дивчину, да и перекинулся к другой. «Ну, а когда выяснилось, что ничего серьезного у вас не было… Э! — недовольный, что сказал лишнее, махнул рукой Тымиш. — И хватит об этом. Только знай, что никакого зла с тех пор на тебя не имею. Да и на учительницу тоже. Но ты же хоть счастлив с нею?» — «А ты?» Тымиш двинул плечами. «Чудак! Да неужто я остановил бы тебя сейчас для дружеского разговора, если бы было иначе! Но тебя, знать, не так я интересую, как Орися. — Грицько не возражал. И Тымиш, помолчав какую-то минутку в нерешимости, сказал убежденно, но для виду пожав плечами: — Будто не раскаивается!»

«Вот и слава богу, — думал Грицько, возвращаясь на свой Белебень. — Ну вот и хорошо!» — в десятый раз на протяжении дня повторял, как заклинание, иногда даже вслух, не замечая этого в какой-то странной для него самого печали…

Однако уже на следующий день возобновил свои встречи с Ивгой. Ходил уже к ней не таясь. Да и от кого должен был таиться? Только теперь понял, что все время скрывал свои отношения с Ивгой только ради Ориси. Даже и после того, как вышла замуж. Потому что думал… Ну, а раз такое дело!.. Да, видно, пора уж и о своей женитьбе подумать. Тем более что медлить с этим дальше и нельзя было. Выздоровела Докия Петровна. Не совсем, но уже подменяет — на урок, на два — Макара Ивановича. Неделя времени минет — и придется Ивге, временно заменявшей Докию Петровну, вернуться в свой Славгород. При одной мысли об этом у Грицька сжималось сердце. Сразу же возникала в воображении славгородская «Украинская книгарня» и Ивга, какой впервые увидел тогда: белолицая красавица со строгими глазами, в темном, закрытом платье. «Ну чисто тебе монашка!» — подумал тогда, любуясь ею, как и каждый из мужчин-покупателей, по-видимому, завсегдатаев здешних, безнадежно влюбленных в нее… Но то было тогда. А что могло бы сдерживать ее теперь, когда поедет, так и не дождавшись его предложения, а значит, обиженная им, обманутая. Разумеется! Ведь имела бы все основания думать о нем, своем «суженом», как про обыкновенного бабника или хахаля, которому только и нужна была для постели… А в таком настроении женщине, да еще с таким характером и темпераментом, только и остается, что и самой!.. Дабы отвратить эту опасность, Грицько решился наконец узаконить браком свои отношения с Ивгой, откинув все возражения здравого смысла. И то, что на целых пять лет старше его, хотя с виду нельзя было дать ее тридцати лет, и то, что до сих пор была для ветробалчан «Галагановой полюбовницей» (да, очевидно, не скоро и отвыкнут от этого прозвища!); и то, что в нелегкой крестьянской работе будет никудышной ему помощницей… Ивга дала согласие. Но что касается «немедленно» — Грицько хотел в следующее воскресенье и венчаться, — лишь пожала плечами: не видела причины для такой спешки. «Разве мы и так не живем с тобой как муж и жена?! Да и метрики нет при мне, дома, в Славгороде». Ну, это была явная отговорка! Долго ли ему в тот Славгород лошадьми смотаться. Стало быть, была какая-то другая, истинная причина.

Тайна раскрылась на следующий же день. Вечером, не успел переступить порог, как Ивга кинулась к нему крайне встревоженная: «Ой, Гриць, спасай меня, я такое натворила!» Грицько тоже забеспокоился, но как ни допытывался, она молчала. А потом перевела разговор (так думалось тогда) совсем на другую тему: спросила, не знает ли, за что милиция арестовала погореловского денщика Власа. Грицько точно не знал, но слышал, будто бы за то, что с какими-то юнкерами связь имел. Чепуха какая! Но Ивга еще больше встревожилась и бессильно опустилась на стул, покачала головой: «Нет, Гриць, не чепуха. Сидит в классе, целую неделю уже скрывается в школе». Никогда еще Ивга не видела Грицька — сама позже призналась ему — таким страшным в гневе и возмущении и таким грубым. Ко всему, как видно, еще и ревность помутила голову. «Э нет, спасайся теперь сама… Так тебе и нужно, дурехе! Чтобы знала, как якшаться с контрой!» Но после того как эта «контра» стала перед ним в виде лопоухого юнца лет семнадцати, с испуганными глазами на покрапленном веснушками, безусом, почти девичьем личике, сразу же успокоился и примирился со свершившимся фактом. Не выталкивать же мальчишку за порог, да еще прямо в руки тому шальному Теличке. Тем более что все равно этим Власу не поможешь. Другой выход нужно искать. До утра еще далеко, что-нибудь придумает. А ночью — успокаивал Ивгу — милиции в школе не будет. Знает Антон, что он ночует у нее, не осмелится. Но как его сюда занесло? Ивга все рассказала: неделю тому назад привез его Павло из города, переодетого в женское платье. Как снег на голову, без всякого предупреждения, не подумав даже, что у родителей устроить нельзя из-за Веруньки. Стал уговаривать ее, чтобы поместила в своей комнате. На те несколько часов, пока ученики в школе. А вечером будет переходить с раскладушкой в класс до утра. Подумала, все взвесила — за и против — и согласилась. «А что могла сделать? Сам говоришь, не вытолкать же за порог. И тогда не везти же было Павлу его назад в город, в руки муравьевским головорезам. Да. И потом…» Но вовремя сдержалась и, как ни допытывался Грицько, не сказала, что имела в виду. Чуть было не поссорились из-за этого. Грицько попытался было закончить ее оборванную фразу: «Да и потом… ведь не чужой, — ты это хотела сказать? — а племянник (намек на Галагана), как ни есть родич, десятая вода на киселе». Ивга укоризненно покачала головой. «Ну и хам же ты, Грицько! — И добавила загадочно: — Да ты сам это скоро поймешь, какой ты хам! Руки будешь целовать мне, только бы простила. Но я еще подумаю!» О свадьбе в тот вечер не было разговора. Да и в следующие дни тоже. Происходило это уже в конце февраля. Призванные Центральной радой немцы прорвали фронт. Оккупация Украины была уже только вопросом времени. Возможно, и это в какой-то мере, думал Грицько, заставляло Ивгу не спешить с замужеством. Такая уж, видно, его доля щербатая! Вторично такое самое положение: и на Орисе тогда осенью четырнадцатого года не успел жениться — война не дала, и теперь — на Ивге. А впрочем, и не было в этом сейчас настоятельной необходимости. С того времени, как Макара Ивановича волостной ревком назначил заведующим детским приютом, открывшимся в имении Погорелова, Ивга оставалась в школе по крайней мере до конца учебного года. Так и жили, невенчанные, до самого прихода немцев в Ветровую Балку. Когда уже и в ревкоме не осталось никого, кроме сторожа. Некоторые отступили с воинской частью красных, что проходила из Славгорода на Полтаву большаком, кое-кто вместе с председателем волостного ревкома Кандыбой, оставленные в подполье, ушли в лесное село Подгорцы. Исчез и Грицько — вместе с Лукой Дудкой подались в Зеленый Яр, неподалеку от Подгорцев, к родичу Луки.

Там его и разыскала Ивга недели через две после того, как ушел из села. За это время в Ветровой Балке побывали немцы и, натворив всяких бед, забрав с собой около десятка крестьян, ушли из села в Князевку, где стоял гарнизоном их батальон. Несколько гайдамаков из карательного отряда осталось в селе до тех пор, пока крестьяне не возвратят все помещичье добро. Приезжал Погорелов из Князевки, где жил у свояка Галагана. Вот после встречи с ним Ивга и кинулась на розыски Грицька вместе с его приятелем Антоном Теличкой. Будучи теперь погореловским приказчиком, он взял в имении лошадей и вызвался сам сопровождать ее в этой поездке.

Грицько вместе с Лукой жил у кожевника, помогал ему в работе. Еще жили какие-то люди — теснота в хате, грязь, смрад. Да почти во всех хатах было полно народу — бежавшие крестьяне из нескольких волостей. Ютились в чуланах, в клунях, несмотря на холодище и морозные утренники. Появились больные сыпным тифом. Заболел и Грицько. Но, может, это и не сыпняк, а просто вспотел возле кож, а в дубильне сквозняки, — вот и прохватило. Лежал в темном, пропахшем мышами чулане, заставленном засеками да кадками, на топчане под шинелью, а сверху укрытый еще вонючей овчиной. Какой ужас! Нужно немедленно забрать его отсюда. Затем и приехала. Рассказывала, что вчера впервые явился в свое имение Погорелов. Лишь на несколько часов, вечером и уехал обратно. А все же нашел время и в школу зайти. Не без юмора рассказывала, как он галантно целовал ручки Докии Петровне и ей и не находил слов для благодарности. Уверял, что считает себя их неоплатным должником. Докия Петровна и поймала на слове. Попросила, чтобы оставшихся приютских детей Макара Ивановича управляющий не переводил в каретный сарай — холод еще на дворе, — хотя бы до тех пор, пока и этих детишек люди не разберут. Согласился, но не больше как на две недели, пока не приступили к ремонту маляры, а подрядились они начать сразу после пасхи. Тогда решилась и она. Умышленно начала разговор при Докии Петровне и Макаре Ивановиче — при свидетелях, а не наедине. Вынужден был и ей пообещать, хотя и очень неохотно: «Извольте, ничего вашему жениху не будет за старое. Только в будущем уж пусть никуда не ввязывается». «Вот с этим и приехала. Разве знала…» — «А ты, правда, чудная женщина! — не дав ей закончить фразу, сказал Грицько. — Ползимы спали в одной кровати, а так и не распознала — с кем!» Чего-чего, но поднять ее на смех — этого Ивга не ожидала. И просто растерялась вначале. А он продолжал: «Да что я, болван? — полагаться на панскую ласку, принимать его ультиматум: «Пусть никуда не ввязывается!» Нет, пан Погорелов, ввяжусь. Вот только на ноги встану!» — «Оставь-ка свои шутки!» — и в голосе ее зазвучала хорошо знакомая ему резкая, «учительская» нотка. Но, очевидно вспомнив, что это не действовало на него и раньше, сразу же изменила тактику. Осторожно, боясь набраться вшей из этой отвратительной овчины, наклонилась к нему и говорила горячим шепотом: «Ну, ты же, Гриць, разумный хлопец!» — «Да разве можно дальше терпеть то, что делается вокруг?!» — «А что же особенного делается?» — «Да ты что, с луны свалилась! Не видишь, что к старому режиму вертают!» — «Глупости говоришь!» Грицько горел в жару, и от нестерпимой боли, казалось, раскалывается голова, а тут еще этот тягостный спор. И, может, поэтому слова Ивги были для него сейчас, как никогда раньше, обидны и возмущали. «Нет, это ты прикидываешься!» И завелись. Такие пререкания на политические темы, и довольно острые порой, бывали у них и раньше. Но никогда еще не приводили к серьезным размолвкам. Всякий раз кто-нибудь из них, чаще Грицько, в самый разгар спора оказывался «умнее», хотя бы потому, что первый осознавал, какая это нелепость так портить свой медовый месяц. И замолкал первым, демонстративно, зная из опыта, что она не останется безразличной к этому. И действительно, вслед за ним замолкала и она. А потом — не успеют опомниться, бывало, как очутятся в объятиях друг друга. Возможно, что именно так было бы и на этот раз. Но… Да если бы даже был здоров он сейчас, все равно! Достаточно было ей на один миг вообразить себя с ним в этой страшной постели-берлоге, как почувствовала мурашки по телу. А может, это и не мурашки, а обыкновенные вши, каких успела здесь набраться. Почти не скрывая ни отвращения, ни страха — ведь, может, тифозные! — Ивга поспешно закончила разговор. Уже от порога сказала отчужденно: «Ну, делай как знаешь! Но о том, что сказала тебе давеча, подумай хорошенько. Времени для этого у тебя, кажется, будет более чем достаточно». И вышла из чулана.