Однако Ивга ошибалась — это был не тиф, а какая-то, как сказал присланный ею на другой день фельдшер из ветробалчанской больницы, испанка. И через неделю Грицько уже поднялся и даже работал в дубильне. Но его очень тянуло в Ветровую Балку. Не все и помнил из того, что наговорил ей, но помнил ее ледяной тон при прощании. Необходимо было встретиться. И, поправившись, решился как-то ночью тайком сходить в село. Пошел вместе с Лукой, который до этого уже не раз бывал у своей Дарины, и без всяких приключений.

Прежде всего зашел домой. У отца было все благополучно. Общая беда его обошла — в имении тогда он ничего не брал. Даже дерево, что навозил из казенного леса, никого особенно не интересовало, кроме, разве что, завистливых соседей. Грицько посоветовал отцу, дабы не выделяться среди массы крестьян, отвезти этот строительный лес к чертям. «Куда?» — «Наймите кого-нибудь себе в помощь да и свалите просто на выгоне перед волостью». — «Так деньги же заплачены!» — «Не в деньгах счастье, а чего ему трухляветь во дворе? Строиться все одно скоро не доведется. Время такое — не до женитьбы мне, батя!» Ничего определенного отец в ответ не сказал. Подумает. А Грицько из дому пробрался к школе. Но здесь его ждала неприятная неожиданность: Ивги в селе не было, несколько дней назад поехала в город. Зачем? Макар Иванович, которого Грицько поднял с постели, точно ничего не мог ответить. Но вещей с собой не взяла, очевидно, еще вернется. Оставила для него письмо. Коротенькое, и ничего нового в нем не было. Снова советовала все хорошенько обдумать и вернуться в село. «Ведь иначе, — писала в письме, — чего мне сидеть одной в Ветровой Балке, как вороне на тыну?» Грицько не мог не согласиться с этим: да, она была права. И первой его мыслью было остаться в селе. Но совестно было и перед Лукой и перед остальными односельчанами, вынужденными скрываться. И прямо из школы он ушел из села. И кто знает, как долго еще Грицько строгал бы вонючие кожи у своего далекого, через Луку, родича-кожевника, если бы не встреча с Кандыбой, руководителем подпольной группы. Он знал Грицька еще раньше, до леса, да, как видно, и теперь не упускал из виду. Во всяком случае, знал и где живет в Зеленом Яру, и о посещении его Ивгой Мокроус. И даже, от Телички возможно, с чем приезжала к нему тогда. Поэтому едва ли не с первого слова, разыскав Грицька у кожевника, и перешел к делу: предложил вступить в свой формировавшийся сейчас партизанский отряд… И даже командиром. Но какого подразделения, наперед сказать не мог. «От тебя будет зависеть, сколько людей сколотишь: взвод — так взвод, а сотню — так сотню, все твои». Но речь шла не о «лесовиках» — крестьянах, пришедших из окрестных сел, — этими есть кому заняться и без него, а о легальных жителях Ветровой Балки. Для чего и ему, ясное дело, необходимо будет вернуться в село. И, не теряя времени, браться за дело. Под прикрытием «Просвиты» можно будет собираться в школе, наладить изучение материальной части — хотя бы винтовку, пулемет, ручные гранаты — среди молодежи, не проходившей военной муштры, в первую очередь; да и воинские уставы — полевой, гарнизонный, строевой, — чтобы хоть в строю научились ходить, не наступая передним на пятки! «А оружие?» — поинтересовался Грицько. «Оружие будет», — заверил Кандыба. Дескать, и зональный штаб обещает, да и сами с усами!

Но что крылось за этой формулой, Грицько узнал лишь позже, когда уже жил в селе, от Антона Телички. Очень подмывало того похвастаться перед Грицьком. Ведь это же он открыл ту лазейку в склад трофейного оружия немцев.

Еще во время первого прихода карательного отряда оккупантов в Ветровую Балку ему посчастливилось «снюхаться» с одним немцем-пройдохой. Сам предложил Теличке трофейный наган и недорого — за полпуда сала на посылку. Он-то и посоветовал Теличке своего земляка, еще большего пройдоху, из дивизионного склада трофейного оружия в Славгороде. Через него вроде бы можно будет не то что винтовки, а и пулеметы раздобыть. А то и пушку даже. Но только — за золото. Кстати, их батальон через неделю снимают и возвращают из Князевки в Славгород, вот он, Ганс, и поможет связаться с ним. Теличка доложил Кандыбе. Послали в Славгород разведку для проверки командира второй Песчанской сотни Коржа да Егора Злыдня, который свободно говорил, как бывший военнопленный, по-немецки. Подтвердилось. Даже выторговали: какую-то часть можно выплатить серебром и бумажными деньгами, николаевскими, конечно. Раздобыть эти деньги было поручено нескольким боевым группам, и они в течение недели совершили более десятка налетов на кулаков-богатеев в округе, в Ветровой Балке — на Гмырю Архипа, в Чумаковке — на Трофима Чумака. И даже на несколько церквей. Собрав немалую сумму денег — одних золотых червонцев больше чем на тысячу рублей, серебра около пуда да торбу бумажных денег, — в начале этой недели были отправлены в Славгород тот же Злыдень и Тымиш Невкипелый. Со дня на день ожидали вести от них, чтобы послать подводу, а может, и не одну. И вот тебе — такая неудача, такая беда!

Но неужели они там, в отряде, до сих пор не знают об этом? Иначе почему же не знали Захар и Орися? Грицьку ожидание это уж невтерпеж. К тому же все время шли, ехали люди с поля. И ни один не минул молча. Кто шутя окликнет не останавливаясь, а кто и остановится — не нужна ли помощь. Грицьку даже надоело объяснять, что случилось, да отговариваться тем, что сам управится. И он все поглядывал на двор Гармашей.

Наконец появился Остап в сопровождении почти всей семьи. Вышли за ворота. Грицько вскочил на телегу и тронул. Проезжая мимо двора, где в воротах стояли заплаканные обе гармашевские невестки, поздоровался. Ответили сдержанно. Зато мальчуганы, взобравшиеся на ворота, закричали в ответ на его приветствие на всю улицу. Один — не имея сил сдерживать радость, что рвалась из груди. «Дластвуйте, дядя! А наш батя живой! А наш батя живой!» А другой — без всяких эмоций, только бы лишний раз убедиться, что одолел ненавистное ему «эр»: «Грицько Сарана! Грицько Сарана!», за что и досталось ему от матери по губам.

Догнав Остапа, Грицько поехал шагом.

— Садись, Остап, подвезу.

— Да нет, — отмахнулся Остап. И шагов с десяток шел молча рядом с телегой.

— Садись, край не близкий, — настаивал Грицько. — Считай, в оба конца верст двадцать наберется.

Остапа удивило, откуда ему известно, что он в Подгорцы. Заинтересованный, без лишних слов он вскочил на ходу на грядку телеги и пристроился рядом с Грицьком. Торопливо спросил:

— Выходит, и ты уже слыхал? Про Тымиша?

— Слыхал, — печально качнул головой Грицько. — То же, что и ты, должно быть. От Ульяны.

По обеим сторонам улицы возле ворот, празднично украшенных кленовыми ветками, стояли группами люди. И по скованным их движениям, по опечаленным лицам можно было догадаться, что и они сейчас говорят о несчастном Тымише.

— И чего ему нужно было в тот Славгород, пропади он пропадом! — после паузы молвил Остап. Грицько ничего не сказал.

Когда проезжали мимо школы, увидел в школьном дворе Ивгу. Снимала с веревки высохшее белье. На фоне белой простыни четко вырисовывалась ее стройная фигура, — стояла спиной к дороге. Услышав тарахтение колес, обернулась, и на лице застыло выражение крайнего удивления: не остановился, проезжает мимо. Ведь обещал привезти с поля травы — на троицын день посыпать в комнате и в классе, приспособленном после окончания учебного года под жилье. И он вез, хотел несколько охапок сбросить, но при Остапе делать этого не захотел. «Обойдется!» — и хлестнул вожжами по лошадям.

Сразу же за церковью — в раскрытые двери лилось хоровое пение вечерней службы — Грицьку нужно было сворачивать к себе. Но он почему-то минул свою улочку. «Может, задумавшись, не заметил», — подумал Остап и попросил остановить лошадей, дать ему сойти. Но Грицько, словно бы не слыша, ударил вожжами, подхлестнул кнутом и крикнул Остапу, перекрывая грохот колес:

— Сиди! Мне тоже в те края!

И дальше до самого леса оба молчали.

Грицько, помимо воли, думал об Ивге, о том, как он объяснит ей свой поступок. Даже пожалел: нужно было бы все же остановиться — и траву сбросить, и ее предупредить, что задержится, а может, и вовсе не сможет прийти этой ночью. Причину можно было бы придумать. Противно, конечно… Но уж если так получилось, что не сказал сразу после ее возвращения из города о своей связи с партизанским отрядом, то придется теперь ждать другого удобного случая. Пожалуй, перед самой свадьбой будет лучше всего. Если она вообще когда-нибудь состоится, после того как откроется ей. Слишком памятен ему тот зеленоярский разговор их и ее «ультиматум». Должно быть, и в город на целый месяц уехала тогда, чтобы только показать характер свой, предупредить, что шутки с нею плохи. Не на того напала! Он тоже не лопух. Что бы там ни было, а он от своего ни за что не отступится! Хотя бы и до разрыва дело дошло. Вначале даже самому было странно, что так спокойно думает об этом. Уж не охладел ли он к ней за месяц разлуки? Нет, разлука ни при чем. А все началось с одного неприятного разговора после ее возвращения из города.

После ужина Ивга стелила постель и через плечо бросила с легким укором: «А ты так и не спросил меня, зачем я в город ездила!» — «Я же знаю это из твоего письма». — «В письме об этом ничего нету. — И после паузы добавила, будто пальнула из ружья: — Сделала аборт!» — «Что?!» — оторопел Грицько и своим видом даже рассмешил Ивгу. «А ты разве не знал, что от этого дети бывают?» «Ну и стерва же! — подумал он, хотя до этого даже в мыслях никогда не обзывал ее бранным словом. — Еще шутит!» Наконец обрел дар речи: «Да как же ты могла?!» — «А так. — И оборвала на полуслове: — Хватит с меня и одного незаконнорожденного дитяти!» — «Да разве я не сказал тебе, что женюсь?!» — «Сказал, да не завязал».