— Да уж куда больше пришивать! — словно сушняка подкинул в костер Цыбулько. — Ежели и так — и от классовой линии уклонился, и в национализме украинском погряз…

— Ну да! Раз ты не в нашей партии, а в другой — неважно в какой именно, эсдек или эсер, правый или левый, для него, как для некоторых китайцы, все на одно лицо; так и здесь, все националисты закоренелые, без пяти минут не петлюровцы. Смешно сказать, до такого слова, как «сотня», придрался: почему не рота? Как в других отрядах? «Сами хлопцы, говорю, так захотели». Так он на это знаешь что сказал?.. «А ежели твои хлопцы захотят шлыки на шапки себе нацепить, так ты и на это согласишься?»

— Не совсем так, — улыбнулся Цыбулько. — Коли уж точным быть, то про хлопцев он сказал не «ежели захотят», а «ежели б захотели».

Кандыба отмахнулся и продолжал:

— Одним словом, вот такого мнения он обо мне, Грицько, а может, и весь штаб так думает. Будто бы попринимал в отряд людей без всякого разбора, совсем чужих революции, а то и скрытых врагов. Вот так! Да чего же им, врагам и чужим, идти к нам сюда! Что у нас — сладкая жизнь тут? С тифозными вшами да на хлебе с макухой! Сказать бы — в качестве лазутчиков, на разведку, — так нечего ж разведывать, нет таких военных объектов. Разве что мост через Псел да баня с вошебойками? Смехота! Егором Злыднем все допекал: бывший, мол, синежупанник. Ну и что? Мало ли кому из пленных в Германии головы тогда задурили. А не бойся, классовое чутье Злыдня не подвело. Лишь только границу перешли, да увидел, что союзнички вытворяют на родной Украине, чуть ли не в первую же ночь и бежал из своей части. Да и не просто бежал. Дежурил в ту ночь в своей пулеметной команде. Вот выбрал подходящее время, повынимал тайком замки из всех четырех станковых пулеметов, а ручной с собой прихватил — да и был таков… Но не успел еще домой добраться, а немецкая комендатура уж отцовскую хату под надзор взяла, подстерегая злостного дезертира. Куда ж было горемыке деваться? Принял его в отряд и не каюсь. И что бы там ни зудели мне над ухом, как бы ни доказывали, не поверю, чтобы это он Тымиша Невкипелого предал, немцам отдал на расправу.

— Но каким же чудом остался живой? И где он сейчас? И почему не возвращается?

— Именно об этом я хотел тебя, Цыбулько, спросить. Думал, может, ты знаешь. А чего Гармаша до сих пор нет?.. — Грицько при этом имени вздрогнул и не удержался, чтобы не спросить, про какого Гармаша речь, на что Кандыба ответил рассеянно: — Про того самого, — и закончил прерванную фразу: — А по их словам уж третий день, как ушел из Славгорода.

— Так в чем же дело?

— Э, кабы я знал! Может, дорога не такая простая, как мы думаем, а с западнями да с волчьими ямами.

Ночевать Грицько остался у Кандыбы. Мог бы и в другом месте перебыть ночь, у кого-нибудь из своих земляков из первой Ветробалчанской сотни (личный состав по подразделениям подбирался по территориальному признаку), которая единственная из тех четырех сотен отряда оставалась еще в Подгорцах, тогда как другие уже перебазировались в разные лесные урочища — в шалаши. Но Кандыба по дороге от ворот предложил ему ночевать у себя, с тем чтобы наедине подробнее поговорить о некоторых деликатных, как он выразился, вещах. О чем именно — у Грицька уже не было времени на расспросы, они как раз подошли к летнему домику в глубине сада, где жили Кандыба с Цыбулько и где сейчас их ожидали какие-то люди. Возле крылечка, вокруг стола под развесистой яблоней поблескивали огоньками цигарок четверо. Грицько присмотрелся повнимательней и узнал сотенных командиров отряда. Должно быть, тоже были на совещании с представителями штаба и не расходились по своим сотням, ждали, видно, напутственного слова, а может, и какого приказа от командира отряда. Грицько поздоровался и подсел к ним.

— Ну что ж, хлопцы, — переждав, пока стих гомон, вызванный появлением Саранчука, которого тут хорошо знали, но не часто видели, сказал Кандыба, — выходит, с легким паром можно нас!

Хмурое молчание в ответ воцарилось за столом. Наконец отозвался Самойло Корж, командир второй Песчанской сотни:

— А коли разобраться, то совсем зря они песочили нас. В чем же тут наша вина? Какая ж это авантюра, ежели все было так хорошо подогнано. А что не выгорело… Всего не предусмотришь!

— Не в этом дело! — воскликнул бойкий и горячий Гнат Ажажа, командир четвертой Журбовской сотни и одновременно секретарь большевистской ячейки отряда. — На этом факте у них лопнуло терпение. А вина наша не в этом. Уж больно медленно раскачиваемся. В других местах — слышим ведь да из газет знаем — земля горит под ногами оккупантов, а мы тут… Да, правда, пилить-строгать куда спокойнее. Но разве мы для того здесь, чтобы подгорян обстраивать? В каждом дворе если не хату новую поставили, так амбар или сарай…

— Однако еще и поныне в долгу у них, чтоб ты знал! — сказал Кандыба. — Как ты скоро забыл, Гнат, великий пост! Когда и сам колодой лежал в сыпняке среди сотни других. И кто ж вас выходил, на ноги поставил, как не те же подгорцы! Отрывая ото рта у себя, у детей своих молока кружку, а то и хлеба кусок…

И Кандыба ничуть не преувеличивал тогдашние лишения. Невольно вспомнил сейчас то время, как только не корил себя, что, будучи тогда председателем волостного ревкома, сам же и разрешение давал продагентам всяким под метелку вывозить все из сельских амбаров, в том числе и в Подгорцах. Поэтому и натерпелись нужды потом. Пока, — а это было уж где-то после пасхи, — не пустили под откос свой первый эшелон с зерном, шедший в Германию, и не завезли себе в Подгорцы пшеницы подвод десятка три. Одну ходку только и управились сделать, а там и дорогу развезло. Вот и кончается запас уже, на неделю если хватит — и то хорошо…

— В других местах, говоришь, — оторвавшись от беспокойных дум, продолжал Кандыба. — Может, у других не так связаны руки, как у нас.

Наступило молчание. Саранчук подождал немного — может, кто-нибудь попросит пояснения у Кандыбы, но потом сообразил, что, очевидно, на совещании шла об этом речь и все, кроме него, знают, о чем говорит Кандыба. Поэтому спросил:

— А чем же связаны руки у нас, Лукьянович? Ежели не секрет, конечно.

— Да какие же у нас от тебя секреты! Вяжет нас прежде всего наш «лазарет». Небось и нынче не меньше сотни в сыпняке да в испанке лежат вповалку по клуням. Ежели б не Харитина Даниловна наша, не знаю, что делали бы. Хоть караул кричи! Вот и доводится все время… — нашел наконец подходящее слово, — балансировать, чтоб не переборщить. — Не будучи уверен, что Грицько понял его, добавил: — Пока не очень донимаем немцев, то и они, вишь, не очень нас беспокоят. А иначе… — И уж теперь обращаясь ко всем: — Иль думаете, большая трудность для них пробиться сюда, в Подгорцы? Одного полка хватит. А мы что выставим супротив них, ежели большая часть отряда — с вилами да косами?

— Как во время Колиивщины! — бросил реплику Тригуб, командир третьей Михайловской сотни. — А меж тем на дворе как-нибудь век двадцатый, а не восемнадцатый.

— Спасибо, что подсказал. Истинно! И оружие у них современное. Да и хватает его, — продолжал Кандыба. — И пулеметы, и минометы, а будет нужно, так и за артиллерией дело не станет.

— И до каких же пор будет продолжаться это, не знаю, как и назвать, перемирие, что ль? — спросил Ажажа.

— Вчера бы спрашивал. Вчера бы и сказал, потому как думал, вот-вот вернутся хлопцы из Славгорода, а сегодня уж ничего не знаю. Будем завтра вместе думать. Одно только знаю, прежде всего нужно «лазарет» наш ликвидировать. Раздать больных по людям; тайком, ночью развести по окрестным селам. Развязать руки себе, иначе… Нужно трезво смотреть на вещи. Особенно нынче, когда лопнула пустая наша надежда таким легким способом разжиться оружием — у них же самих. Лопнула, как мыльный пузырь. А ты говоришь, Самойло, все так хорошо было подогнано. Эге, лучше некуда!