— С чего ж это ты догадался? — спросил Василь Иванович, чтобы вывести его из задумчивости.

— Всегда выносила краюху хлеба, ну, еще там огурец или тараньку. Одной любовью все же сыт не будешь. Суточный мой рацион. А на этот раз, вижу, торба. Пощупал рукой — две хлебины. У меня в груди будто что оборвалось. «Что, Христя, уж не надумала ли в путь снаряжать меня?» Молчит. Вгляделся, — а она спит. Сидя. Откинулась головой к скирде, месяц ей в лицо — осунулась так, побледнела, вроде бы хворая. И подумал я: «Ох, и свинья же ты, Артем! Сам вылежишься за день в своей берлоге, а она, сердешная, от зари до зари по такой жаре в пыли возле молотилки мается. А тут еще я спать не даю. Разве не рассказывала она давеча ночью, что, если б не Кирилл-барабанщик, так со снопом в барабан и свалилась бы!» И до чего мне жаль ее стало! И знаю, что в последний раз видимся. Хотел разбудить — и не разбудил. Пускай, думаю, еще хоть часок поспит. Сижу подле нее… Чего только не передумал за час этот! И о ней, и о себе. Вдруг слышу — стонет. Задышала тяжело так, губы дергаются, словно крикнуть хочет что-то, а не может. Потом все же крикнула, как это во сне бывает, шепотом крикнула: «Артем!» — «Я тут, Христинка, рядом с тобой!» Открыла глаза, удивленная и обрадованная, прильнула. И словно бы с укором легоньким: «Наконец-то! Чего тебя так долго не было?» — «Да я уже целый час сижу подле тебя». — «Чего ж не разбудил?» — «А чтобы ты отдохнула хоть немножко». — «Ой, где там отдохнула! Так намучилась во сне!» Да и стала мне сон свой рассказывать: «Сижу под скирдой, а тебя все нет. Уж и полночь миновала. И так страшно мне стало! Завтра ведь уходим из экономии, последняя ночь. Неужели так и не увижу?! И по-другому еще страшно: может, что-то случилось? А может быть, просто скирдой ошибся — успокаиваю себя. Бегу к другой скирде — нет… Подбегаю к третьей — и там пусто. Тогда я в отчаянии… и знаю, что нельзя этого делать, ведь ты же скрываешься, а не стерпела. Как я звала тебя! Во весь голос, на всю степь!» — «Я слышал, как ты кричала во сне. И видишь — я с тобой». Вздохнула Христя. «Чего ты?» — «Подумала: а сколько еще ночей буду звать тебя вот так, и во сне, и наяву, а ты не услышишь…» Уже светало, когда стали прощаться. «Ну, где же, когда, Христинка, встретимся теперь?» — «Да разве я знаю!» И заплакала горько-горько. «А может… знаешь что? Идем сейчас со мною». — «Куда?» И верно — куда? Когда сам бесприютный, да еще и беспаспортный. «Так поживешь тем временем у моей матери, пока я…» Вздохнула только. Потом: «Да ты не печалься обо мне. У меня ведь тоже мать есть». — «Ну, хоть по дороге зайди, с родными моими познакомишься». Но оказалось, что девчата надумали чугункой ехать, чтобы скорее домой поспеть. Пока там, на Полтавщине, не обмолотились еще хозяева, можно будет какой рублишко заработать. «Ну, не теперь, так в другой раз, когда с работой управишься». Пообещала: «Непременно побываю». На том и простились.

— Ну, и что же? Побывала? — после небольшого молчания спросил Василь Иванович.

— Нет. Не до того ей было. Другие завелись, более близкие родичи.

— А ты яснее говори.

— Я, как условились, сразу же, чуть только стал на работу…

— А как же ты без паспорта?

— Петров родич в Николаеве помог добыть липовый. В самом Николаеве не рискнул, устроился в Херсоне, на элеваторе. И сразу письмо ей в Поповку послал. Жду, жду ответа — ничего. Что могло случиться? Не иначе как перехватили. Встревожился, послал письмо подружке ее, Варваре. Та ответила, раскрыла всю картину. Христя на селе не живет. Сразу, как вернулась из Таврии, уехала в город, на табачную фабрику. Но, как видно, для отвода глаз. А на самом деле — к жениху своему.

— У нее, выходит, и жених был? — удивился Кузнецов.

— Дьячок там один. Да это уж я его дьячком окрестил, а был он регентом церковного хора. Как-то рассказывала еще в Таврии. Жила у дяди своего железнодорожника, в Славгороде, он и увидел ее, жил в том же дворе. Ну, и понравилась она ему.

— Сама рассказывала?

— Это — когда мы с ней уже слюбились. «А чего ж ты до сих пор даже не заикалась о нем?» — как-то спросил я. «Боялась, чтоб не подумал чего. Может, тогда и знаться со мной не захотел бы». — «А теперь не боишься?» — «А что ж плохое ты можешь подумать про меня, коли все знаешь!..» И правда, что плохого мог я подумать о ней, если убедился, что до меня она никого не знала? Ну, да это… Не об этом речь сейчас. Уже и поженились, должно быть, Варвара писала. Потому что приезжал как-то с Христиным дядей, привез теще сто рублей, выкупил хату у мироеда… Ну вот и все!

— И все? — В голосе Кузнецова послышались удивление и возмущение. — На тебя даже не похоже. Видно, здорово и ты ее любил, что так легко поверил.

— Легко? Не дай бог никому! Самому лютому своему врагу не пожелаю такого. Я и сейчас, как вспомню то время, не могу понять, как я тогда все это вытерпел, не пошел на дно. Петро спас.

— Каким образом?

— Как раз из тюрьмы его выпустили. Нашлись убийцы того объездчика. Двое девчат, опозоренных им, сознались. И всех заподозренных тогда в убийстве выпустили. Узнал Петро, что я в Херсоне. А я уже несколько дней хожу как неприкаянный. И невозможно мне дальше терпеть. Поехать в Славгород надумал. Чтобы своими глазами убедиться. А тут как раз Петро. Он прямо остолбенел, такой страшный был у меня вид. «Болел, что ли?» Я рассказал ему все. Не утаил и того, какие мысли лезут иной раз в голову… Он меня и не пустил. «Охолонь малость. Нечего горячку пороть. Если правда, о чем Варвара пишет, то и вообще нечего ехать. Раз она такая, так ну ее к растакой… И точка! Не хватало еще — из-за какой-то паскуды на каторгу угодить! А если напутала Варвара, наплела, само распутается. Быть того не может, коль любила по-настоящему, чтобы в Ветровой Балке не побывала или хотя бы в письме не спросила, где ты, что с тобой».

— Логично.

— Так-то так. Беда только, что сердце не больно с логикой считалось. Ну, а все-таки взял себя в руки. Никуда не поехал. Жду вестей из дому. И Петро со мной. Вот это друг! Из-за меня и в Николаев не вернулся. Так целую зиму и таскал мешки на том же элеваторе. Нет вестей, а ведь за зиму два письма получил из дому. Потом и сам в Ветровой Балке побывал на пасху. Ты, Василь Иванович, вот упрекаешь меня: легко, мол, поверил. А я, если говорить правду, еще и тогда — а уж это добрых полгода прошло! — на чудо какое-то все надеялся. Ну, а чудес, сам знаешь, в природе не бывает. Отпраздновал, выправил в управе паспорт себе новый, да и подался из дому.

— И неужели потом никогда…

— Ни единого раза. Хорошие помог мне Петро тормоза пристроить. «Раз такая она…» Да чего лучше — полгода в одном городе прожили. Адреса, правда, не знал, ну, да ведь не иголка. Если б хотел…

— И так никогда и не хотелось хоть со стороны поглядеть на нее?

— А зачем? За четыре года понемногу забылось. Я, наоборот, все время опасался ненароком встретиться. Ну, а теперь хочешь не хочешь, а доведется столкнуться.

— Почему же непременно «столкнуться»?

— Да разве я ребенка своего, кровь и плоть свою, так ей и оставлю? Этого еще не хватало в нашем честном гармашевском роду — пономаря или там дьячка. Конфликта не миновать. А может быть, и так обойдется. Может, как-нибудь договоримся.

— Ну какая же мать отдаст свое дитя?

— А кто ж ее знает! От такой женщины разве поймешь, чего можно ожидать? Рассказывала Варвара, что в последнее время мальчонка все больше у бабки на селе живет. Не на кого, мол, дома оставить.

— Работает где?

— С той поры, как мужа забрали на войну, на табачной фабрике. Может, и поэтому…

— А может…

Артем глубоко затянулся папиросой и с силой выдохнул дым.

— Может… я уже иной раз и такое думаю: может, чтобы не мешал, без ребенка куда сподручнее подолом трепать… Ну да ладно! Какое мне, в сущности, до этого дело! Есть муж — пускай он зубами скрипит.

— А вот этого я от тебя, Артем, никак не ожидал, — недовольно заметил Кузнецов. — Какие же у тебя основания так о ней говорить?