Шрифт:
— А у меня и тогда оснований не было. Никаких абсолютно! Разве ее маленькая хитрость, что не сразу о дьячке сказала. Ну, и еще, быть может, манишка та… Всю молотьбу вышивала ее. Как только свободная выдастся минута, так за шитье. Я спросил тогда, чуть ли не в первый день: «Жениху вышиваешь?» — «Вот еще, только и в голове у меня, что женихи! Людям шью, за деньги!» И вот четыре года прошло, а я, чуть только вспомню про эту манишку… прямо дыхание захватывает: правду тогда говорила или…
— Ну, теперь это практического значения не имеет.
— Ты так думаешь? А вот мне почему-то кажется все время, что, если бы только я мог убедиться, что это именно так — ночами со мной спала, а днем дьячку своему манишку вышивала, — враз как рукой все с меня сняло бы.
— Послушай, Артем! — Кузнецов даже приподнялся на постели. — Выходит, что ты ее еще и теперь любишь?
— Что? Еще чего выдумал!
— Факт! Мне, еще когда ты про Таврию рассказывал, подумалось такое. Если бы ты был к ней равнодушен, не говорил бы такими словами.
— Какими это «такими»? Разве я не могу хоть изредка беспристрастным быть? Да и потом — это ж про тогдашнюю…
— А разве две их?
— Одна. Но ведь все то, что уже потом произошло с ней, так непостижимо, что иногда в самом деле сдается, что две их. Одна — это теперешняя, дьячиха, которой я еще и не видел ни разу, да и видеть не хочу, а другая — прежняя. Не кроюсь, любил ее без памяти и счастлив был — словами не расскажешь! Ну, хватит об этом! Ты действительно прав: не две их, а одна. Дьячиха. И ну ее к монахам! Давай спать.
— Еще только одно спрошу тебя, про сына. Допустим даже, что отдаст тебе. Что ты с ним будешь делать?
У Артема, как видно, все уже было продумано, ответил сразу же:
— Пока что в Ветровой Балке поживет. Я с матерью договорился. А потом… Не век же мне, в самом деле, в бобылях ходить. Когда-нибудь да женюсь.
— Не завидую я твоей будущей жене.
— Вот как!
— Ты слово «женюсь» таким тоном сказал…
— Ну! Не о сегодняшнем дне речь идет, — отмахнулся Артем и, немного помолчав, добавил, как бы про себя: — Не о сегодняшнем, да и не о завтрашнем.
— Ага, ну тогда дело иное.
— Про Мирославу ты упомянул, — после молчания снова сказал Артем. — Не слепой, говоришь. Не слепой и я.
— Тем лучше.
— Но ты не думай, что у нас с ней разговор про это был. Ни слова! Только позавчера, в последнюю, можно сказать, минуту, когда ночью я занес документы свои в партийный комитет. Вышли вместе. Уже в подъезде стояли… Собственно, я сам и спровоцировал ее на это — растрогался! А если проще — гайка отошла какая-то… Теперь самому совестно… Не знаю, как в глаза ей посмотреть! Не то чтобы я ее не любил…
— Э, то уже не любовь, коли пошел вилять…
— Я не виляю… Я просто сам хочу разобраться в этом. Не те у меня к ней чувства, чтобы можно было, как говорится, «клин клином»… Это было бы полным к ней неуважением. Разве не так? Ведь даже рубец на сердце у мужчины для женщины, как, впрочем, и наоборот, вещь ого какая неприятная! А что ж говорить, если эта болячка еще, по сути, не зарубцевалась как следует. Не наступило еще время… А я… Ну, поспешил, одним словом.
Долго не спали они в эту ночь, два друга, никак наговориться не могли перед разлукой. Потом, словно сговорившись, замолкли. И долго еще лежали, каждый углубившись в свои мысли, и вздыхали, и ворочались с боку на бок. Только перед рассветом уснули.
XXIV
Проснулся Артем от гудков. Кузнецов уже встал — мылся под умывальником. Мать Михайла что-то стряпала. Артем спустил ноги с кровати и сидел, беспомощно глядя перед собой. Кузнецов, вытирая лицо полотенцем, взглянул на него.
— О чем задумался, Артем?
— Вот когда по-настоящему почувствовал я, как трудно Тымишу, бедняге. С одной рукой…
Кузнецов стал помогать ему обуваться. Аккуратненько обернул портянкой ногу — как куколка стала! Потом поднял лицо и сказал:
— Хороший Тымиш парень. Твердый, стойкий, видно. Я так думаю, что членом партии мог бы свободно быть. Будешь на селе — подумай об этой. Кстати, как это тебя вчера угораздило…
— Ты о чем? — спросил Артем. — О Грицьке? Но он же меня вывел из терпения!
— Чем?
— Без малого год, как революция, а он все присматривается!
— Ну и что ж? И хорошо, что присматривается. Значит, надо человеку помочь. А ты что? Не хватило терпения, говоришь? Нет, Артем, терпением ты запасись. Это тоже оружие!