— Народ зашевелился, — сказала хозяйка, смотревшая в окно. — Садитесь завтракать.

Кузнецов быстренько перекусил. Одевшись, попрощался с хозяйкой, поблагодарил за гостеприимство. Потом подошел к Артему.

— Ну, Артем, — сказал он, сдерживая волнение, — ночью ты спрашивал меня, встретимся ли мы. Не помню, что я тебе сквозь сон ответил. Встретимся, должно быть. А впрочем, кто знает! Давай на всякий случай попрощаемся. Как друзья.

Обнялись крепко, поцеловались. И ушел Кузнецов.

Тоска сразу овладела Артемом. Не раз в своей жизни приходилось ему разлучаться с друзьями, но никогда после расставания не было так тяжело у него на душе, как в этот раз… Только когда вернулся Михайло с ночной смены, Артем немного оживился. Михайло стал рассказывать про вчерашнюю схватку заводских красногвардейцев с гайдамаками.

— Хорошо, когда у руководства голова на плечах, да еще и не одна! — говорил он, веселый и довольный. — Представь себе только — если бы Иванов сам не остался на заводе и не задержал бы красногвардейцев, а пустил их на демонстрацию! Что б из этого вышло?! Ведь целая сотня гайдамаков пыталась на завод пробиться. Ну, им и дали! Хотя, собственно, настоящего боя и не было. Они сразу же откатились, залегли. Полчаса, правда, еще постреляли. Но это больше для виду, для атамана, чтобы слышал из своего салон-вагона, чтобы знал, какие они у него… орлы!

Позавтракав, Михайло сразу лег спать. И снова Артем один со своими мыслями. Даже матери Михайла не было дома — пошла в очередь за хлебом. Слонялся по комнате и места себе не находил, пока не пришла Таня Клочко сделать перевязку. Молодая, веселая, нащебетала с три короба. О Сергее приятную весточку принесла — была сегодня у него в больнице, узнаёт уже! Потом ушла Таня — опять один. Нет, все же скверная штука одиночество! А как же по нескольку лет в одиночках сидели? Он подошел к полочке и стал выбирать что-нибудь почитать…

За чтением и убил с грехом пополам время до обеда. После обеда, когда Михайло ушел проведать Сережу, взял было книгу, но не сумел сосредоточиться. И долго еще не мог сообразить, почему это так, пока наконец не понял: до обеда ждал, что мать заедет, — уехать из Славгорода уже твердо решил, хоть и жалел очень, что так и поедет, не повидавшись ни с Федором Ивановичем, ни с Мирославой. Но недолго думал над этим: ничего не поделаешь, раз так сложилось. Заживет рука — можно приехать, не такая уж даль. Перед Харьковом и заедет в Славгород, чтобы потом отсюда прямо в Харьков. Так было до обеда. А сейчас ясно стало, что мать не приедет сегодня, — пятый час уже! Видно, никого на базаре не нашла. Значит, в его распоряжении целые сутки. Как же не воспользоваться и не сходить вечером на Гоголевскую улицу? Да и не только на Гоголевскую, а и на Троицкую. В самом деле, к чему откладывать? Пожалуй, даже сперва туда. Правда, путь не близкий. Через весь город. Опаснее всего — Екатерининскую перейти. Разве что по Сенной, а дальше глухими улицами и закоулками…

Несколько дней назад, в первый же день, как приехал, Артем уже был там. По дороге на патронный завод. Сделал порядочный крюк, но все-таки пошел. Да и как было не пойти! Хоть и знал от Варвары — она адрес сказала, — что малыш в деревне сейчас, у бабки. Все равно! Хоть поглядеть на тот домик, где он родился, на тот двор, где впервые ножками маленькими по земле топал.

Был полдень. Христя на работе. Поэтому без риска встретиться с ней он свободно ходил по двору, пока не узнал от женщины, снимавшей с веревки белье, в каком именно флигельке живет регент троицкой церкви. «Да ведь он на войне». — «А жена?» — «На работе, на табачной фабрике. Вот ихняя дверь. Замок висит». Прогнившее крылечко, два заснеженных кустика акации, полуразвалившийся сарайчик. Тесный проход между ним и флигелем — это и был, вероятно, его, Василька, детский мирок!..

За мыслями и воспоминаниями, охватившими его, и не услышал, как отворилась дверь и через порог переступил Петрусь.

— Дядя Артем, собирайтесь, да поживее! Сейчас тетя Катря на санях заедут! — выпалил он залпом. — Здравствуйте! — вспомнил уже потом и сразу же хотел уйти. — Мне нужно. Отец велел за сошою смотреть. А то ездят, проклятые, и сейчас по соше.

Артем, однако, задержал его на минутку. Спросил, все ли уже уехали.

— Кто? А-а, те, что у нас ночевали? Уехали уже. Матрос — верхом на коне. Дядя Остап и дед на поезд пошли. А тот… ну, как его… жених тети Орины, еще давеча уехал. Дядя Артем, так побегу. Вы еще вернетесь к нам?

— Поклон передай маме, отцу… — Еще хотел что-то добавить, но Петрусь был уже за порогом.

Артем подошел к вешалке и снял шинель. Вот так! Вот именно: «Мечты, мечты!..» Попробовал надеть шинель, но сам не смог, а помочь некому. Беспомощный, стоял посреди комнаты. Вдруг послышались шаги… «Ну вот и хорошо!» Дверь распахнулась…

Артем от неожиданности, от радости, охватившей его, застыл на месте. Горло сдавило до боли.

— Здравствуйте, Артем!

— Здравствуйте, Мирослава! — И жадно впился взглядом в ее бледное, похудевшее лицо.

Она была закутана в большой теплый платок. Быстро сняла, положила на стул. Сбросила пальто.

— Не одевайтесь. Сейчас я вам перевязку сделаю.

— Мне уже делали сегодня.

— Кто?

— Ну… акушерка тут есть.

— Я должна посмотреть. — Она спиртом из бутылочки помыла руки, сразу же подошла к нему, отвернула разрезанный рукав гимнастерки и принялась разбинтовывать руку. — Вы только не думайте, Артем… Не бойтесь. Я была очень осторожна. Все время пока шла, за мной в санях ехали, следили, не увязался ли кто-нибудь. Никого я за собой не привела. — Говоря это, разбинтовывала. Потом осторожно оторвала бинт. Артем вздрогнул. — Больно?