Пока я переживала, на крыльцо впервые за несколько дней выполз муж Кэрол, Эд, и закатил скандал, разыскивая жену.

В общем, когда Мегги предложила мне прогуляться, я с радостью согласилась. Ее сестра леса боялась, как огня, а Мегги опасалась идти одна.

Мы на удивление весело провели время. Мегги оказалась компанейской девчонкой, мы болтали, вспоминая различные истории из студенческой жизни, потом она показывала мне полянки, на которых играла в детстве, потом мы рвали ягоды смородины, потом нашли малину и не заметили, как ушли гораздо дальше, чем планировали. Да и сумерки сгустились подозрительно быстро.

Мы опомнились и заторопились домой, благо Мегги каждый куст был знаком, но потом опять чуть-чуть отвлеклись на сбор листьев.

Короче говоря, когда на нас из чащи вывалились очень злые Гленн и Дерил, было уже совсем темно.

Гленн начал что-то очень тихо, но строго выговаривать Мегги, та — оправдываться, повышая тон. А Дерил, ни слова не говоря, просто утащил меня прочь от них.

Он так крепко сжал мой локоть, что вырваться было нереально. Голоса Гленна и Мегги уже давно были не слышны, а Дерил все тащил и тащил меня куда-то в чащу леса, в темноту. И был таким страшным, таким неумолимым, что я всерьез испугалась и начала, наконец, дергаться, стараясь освободиться. Все это время я тихим голосом, не поддаваясь панике, уговаривала его отпустить меня. Но он словно не слышал. Словно не человек, а какой-то механизм бездушный, робот. И выражение лица такое же. Никакое.

Наконец, мы вышли на полянку, даже в темноте я узнала место, что показывала Мегги. Она здесь играла с сестрой и братом в далеком детстве, и я поняла, что мы недалеко от фермы.

Дерил отпустил меня, оттолкнул от себя так, что я едва не упала.

Я ухватилась за ствол старой черемухи, с широкой развилкой, в которой Мегги рассаживала когда-то кукол, и посмотрела на Дерила. Сделать мне это было тяжело, но необходимо. Я не понимала причины его поведения и злилась. Что он себе позволяет, в конце концов! Я не Кэрол, нечего меня таскать и хватать до синяков. Хотя, ему на мое мнение, было, как всегда, все равно.

Он помолчал, потом положил арбалет и сделал шаг ко мне. Я вжалась сильнее в ствол дерева, раздумывая, не залезть ли на него? Взгляд Дерила мне не нравился совершенно. Очень злой, жестокий, яростный какой-то.

— Ну че, нагулялась? — он говорил очень тихо, практически шепча, и безэмоционально. Что никак не вязалось ни с его взглядом, ни с его действиями. — Какого хера вы здесь делали? Две ебнутые дуры? Мертвяков приманивали?

— Да что ты себе… — я, конечно, понимала, что мы с Мегги были неосторожны, и не стоило уходить так далеко и так надолго, но и тон Диксона стерпеть не могла. Надо же, какой наглец! То, что я с ним спала несколько раз не дает ему никаких прав на меня! Тем более, что сам он… — Это ты с Кэрол так разговаривай, понял? Ушлепок грязный!

— Че? — Диксон, казалось, удивился моим словам. Не ожидал, что ли? Или, быть может, думал, что он будет трахать Кэрол и меня одновременно? Хорошо, что хоть не вместе? И я ничего не буду иметь против?

— Ниче! — передразнила я его, выпрямляясь и переставая царапать ногтями ствол дерева. — Вали, говорю, к своей домохозяйке и таскай ее на пару с ее муженьком, а меня не трогай больше! И так все руки в синяках от тебя. И губа болит.

Я, может, и еще бы что-нибудь сказала такое, что успела напридумывать себе за эти дни, но Диксон, видимо, решил, что с него хватит слов, потому что резко оказался совсем рядом, вжал меня в ствол дерева и закрыл рот поцелуем.

У меня прямо сразу, вот просто в ту же секунду, отнялись ноги. Я даже обалдела от своей реакции на него, потому что никогда раньше такого со мной не происходило. А здесь просто какое-то физиологическое наваждение. Диксон держал меня за локти, фиксировал телом у дерева и целовал, отнимая последнюю волю и способность соображать. Потому что-то, что я творила дальше, никакого отношения к соображению не имело.

Я вообще не сопротивлялась! Абсолютно! Вот, буквально секунду назад я бесилась, злилась на него, желала провалиться в ад ему вместе с его домохозяйкой, а сейчас отвечала на его поцелуй. Да что там отвечала! Сама! Я сама его целовала, рвала его рубашку с плеч, облизывала шею, прикусывала кожу, когда он, уже привычно сдернув с меня джинсы, кинул в развилку дерева свою жилетку, подсадил меня туда, дернул на себя за бедра, врезаясь сразу на всю длину, до боли и сбитого дыхания. Я прижималась к нему, подаваясь навстречу, сама. Двигаясь и целуя. Сама. Совершенно себя не контролируя.

А он был жесток и груб. Крепко держал за попу, насаживая на себя, рычал сквозь зубы ругательства:

— Сучка, вот ты сучка, бля, носишь всяким хуям черножопым чаи, дрянь маленькая, порву, нахуй, еще раз увижу, ходишь, бля, хуй знает, где, идиотка, не вздумай больше, убью сам, тварь, вкусная такая, блядь, не могу, хочу…

А мне это нравилось. Это был ужас, но мне это нравилось. И я стонала, громко, так, что Диксону опять пришлось зажимать мне рот широкой ладонью. И это мне тоже нравилось.

И вообще, я думаю, что я извращенка. Что я явно больна, потому что такое не может нравиться. Не может нравиться, когда тебя берут вот так, в лесу, где темно и страшно. Возле дерева с царапучей и жесткой корой. Когда говорят такие грубые непристойные вещи. Когда мучают практически, не заботясь о твоем самочувствии. Вообще, такие, как Диксон не могут нравиться нормальным девушкам. Только забитым, на все согласным домохозяйкам. И таким извращенкам, как я.

Он кончил в меня, скотина, не думая даже о последствиях. Я тоже тогда не думала ни о чем.