— Лиз, что, еда невкусная? — спрашивает он. Почему от него все еще несет жиром?

Неужели его жена не стирала на корабле одежду?

— Тебе обязательно нужно есть, — уговаривает Пол. — И тебе, и всем остальным.

— Это Элиде тебя прислала? — спрашивает Лиз хриплым голосом. — Не припомню, чтобы ты был таким заботливым.

— Возможно, ты не все знаешь обо мне, — отвечает Пол и улыбается, обнажая черную дыру там, где когда-то был зуб.

— Возможно. Но сейчас, пожалуйста, оставь меня в покое.

Лиз опускает голову и снова видит мясо: оно остановилось, словно плоть мертвеца, — внутренне содрогается Лиз и тотчас понимает глупость этой мысли. В другой раз она могла бы даже посмеяться над собой.

— Вы были в той конторе? — спрашивает Пол. — Что там сказали?

Когда же он наконец уйдет.

— Ничего. Они ничего не знают.

— Уверен, спасатели сделают все, что только могут.

— А если этого окажется мало?

— Ну, будем надеяться на лучшее.

— Легко тебе говорить. У тебя-то никто не пропал, — говорит Лиз и кивает в сторону Элиде, которая пристально смотрит на них из противополож-ного угла комнаты. Дети собрались вокруг нее, точно у костра в лагере.

— Ты несправедлива, — говорит Пол.

— А ты ждешь справедливости? — вскидывает брови Лиз. — Я вот уже давно перестала ждать.

— Понимаю, тебе тяжело, но от желчности точно не сделается легче.

— Что ты об этом знаешь, — цедит сквозь зубы Лиз.

— Может быть, и ничего. Я просто пытался помочь тебе.

— Не трать времени понапрасну, — отзывается Лиз и со стуком ставит тарелку на скамейку рядом с собой.

Пол поднимает руки — грязные, большие и как будто совсем лишенные сосудов. Затем берет с тарелки кусок мяса и съедает его, не отводя взгляда от Лиз.

Когда посуду уносят, Дэвид просит тишины.

К его удивлению, все разом замолкают, но Дэвид понимает: это еще ничего не значит. Он уже изучил характер тристанцев и знает, что им свойственно молчаливое сопротивление. Они предпочитают оставить мотыгу в земле и уйти, не сказав ни слова.

Дэвид поднимается на приступку, вытирает со лба пот (в комнате жарко, как в теплице летним днем) и начинает рассказывать. Их разместят тут, в пустых комнатах этого здания. На несколько ночей, возможно, на неделю.

До тех пор, пока не придет корабль.

Куда поплывет корабль?

В Англию.

В Англию?

Да. Там вас примут с распростертыми объятиями. Вас уже ждут.

Но там холодно.

Вам дадут теплую одежду.

Там болезни, от которых мы можем умереть.

Вам сделают прививки.

Где мы будем жить?

Вам дадут жилье.

Что мы там будем делать?

Мы непременно что-нибудь придумаем.

Что?

Пока не знаю.

А там опасно?

Не опаснее, чем здесь.

А там есть море?

Есть.

Может быть, не совсем рядом, может быть, не совсем такое, как дома, но есть. Дэвид никогда не понимал этой привязанности островитян к морю и все гадал, как можно любить то, что готово убить и разлучить людей в любую секунду.

Тристанцы начинают растерянно перешептываться. Дэвид смотрит на них, смотрит на людей, вместе с которыми жил на краю света, вдали от бульвара, на котором стоит двухэтажный дом, где остались его вещи, его волосы на подушке, его носки под кроватью и бледная улыбка в зеркале… А еще теплица во дворе: интересно, поливал ли кто-нибудь цветы?

Он смотрит на островитян и хочет защитить их, но сам понимает, что это невозможно. Не мир открыт сейчас перед ними, а они открыты перед миром. Дэвид может найти корабль, может найти тристанцам жилье в Англии, но рано или поздно он бросит их и вернется к своей жизни, какой бы она ни была.

К Дэвиду подходит Лиз: эта женщина носила поверх одежды броню печали уже тогда, когда Дэвид только приплыл на остров. В тот день солнце невообразимо раскалило синее небо и зеленые склоны; оно слепило так, что связующие линии между людьми делались невидимыми.

В тот день Дэвид ступил на черный песок и забыл о белом.

Лиз встает перед ним, поднимает лицо и говорит:

— Я не поеду.

Ее голос звучит строго и четко, как крик буревестника (или приона? Дэвид так и не научился различать птичьи голоса).