Впрочем, пора перестать рассказывать небылицы и верить в сказки. Нужно двигаться в сторону поселка, потому что близится вечер, а с приходом темноты вокруг станет еще темнее. Может быть, кто-то ждет меня внизу, дышит и сдерживает огненную массу, готовую стечь вниз по склону.

Небо приобретает серый оттенок, вот только неясно, что окрашивает его в этот цвет — надвигающиеся сумерки или же дым от вулкана.

Нет, об этом думать нельзя.

Нельзя смотреть вправо, где все стало черным и красным, нельзя смотреть на склон горы, из которого торчит новая гора; надо просто идти. Воображать: сейчас солнечный день, я спускаюсь по знакомой тропе в поселок, скоро будет готов ужин. Не забудь вытереть ноги! — крикнет мама из кухни; я зайду в прихожую и почувствую запах бульона и жира.

Дохожу до плато, откуда хорошо видно наш поселок, и вижу, что консервный завод погребен под лавой.

Лава накрыла дом, стоявший по соседству с заводом, и если она продолжит в том же духе, то накроет и тропу, и луг по другую сторону тропы, после чего очень быстро доползет до скальной стены, и тогда путь вниз будет отрезан.

Смотрю на дорогу и слышу мамин голос: даже если Тристан взорвется. Почему мама так сказала? Почему вошла в дом через окно, хотя дверь была открыта?

Тропа уже отрезана.

Через луг, кажется, еще можно успеть.

Пылающая река струится и блестит; это самая прекрасная и ужасная река, по которой не проплыла бы ни одна рыба. Рыбьи плавники почернели бы, жабры слиплись в комок, а сердечко остановилось; потому-то все живое сбежало отсюда, даже самые глупые твари сбежали отсюда.

Я один на острове, который превратился то ли в ад, то ли во врата рая: завтра я съем там яблоко.

Завтра я увижу там отца, а может быть, свет будет таким ярким, что и не увижу, а лишь почувствую знакомое присутствие, уловлю запах рук, в которые влетела смерть. Пальцы отца лягут на мои волосы, ушам станет щекотно, и я засмеюсь.

Глаза начинают понемногу различать цвета и формы, и я понимаю, что это не фантазия и не сон: навстречу мне движутся две человеческие фигуры.

В таких местах люди не остаются.

Это ловушка, медленная гильотина, единственное место, где мне хочется быть. Марта понимала это: Марта, наблюдающая за червяком на кухонном столе, Марта на новых белых простынях и на борту «Тристании», — она счастлива, когда в жизни хоть что-то происходит.

Грудь сдавливает, по щекам катятся горячие слезы, но в то же время она улыбается — я знаю ее, знаю ее так, как никого другого.

Но что причиняет ей боль?

Это единственное, чего я о ней не знаю.

Что-то внутри нее было надломлено уже в самом начале, и я не сумел починить этого. Не смог вычистить гниль. Нам вручили подарки, которых мы не хотели, персиковое дерево одиноко росло во дворе, ветер проносился сквозь его ветки и ударялся в окно.

Марта смотрела на мальчика, сидящего на детском стульчике, и говорила себе: он мог бы быть моим сыном, но мои руки пусты.

Глупый мальчишка, смелый мальчишка, он никогда не мог бы быть моим сыном. Он ненавидит меня, ненавидит таких, как я, и любит таких, как Марта: они кажутся мягкими, но могут выдержать все что угодно.

Мы искали мальчика в Козьей долине и в Готтентотском ущелье, но там его не оказалось, и этого следовало ожидать, ведь он не ходит проторенными дорожками.

Надо было послушать Сэма, который предложил пойти к пещере возле Цыганского оврага, но я не послушал, не поверил, что кто-нибудь отважился бы пойти на ту сторону горы, ведь там обитает смерть, а не надежда, как на противоположном склоне.

Наконец мы направляемся к пещере. Идем по безлюдному поселку и останавливаемся у Перекрестка трех камней: отсюда виден консервный завод и дом Тильды, которых больше нет.

Дома Сэма больше нет.

— Сэм… — вздыхаю я, но он только отмахивается и шагает дальше.

Нам приходится огибать лавовое поле, из которого, точно рука утопающего, поднимается дымовая труба.

У подножия оврага мы видим мальчика. Он кажется маленьким. Может ли человек казаться таким маленьким?

Мальчик стоит наверху, смотрит на дом Тильды и полагает, что тоже сгорит.

Смотрит на консервный завод, но не видит его: не видит банок с бездыханными, разрубленными на куски рыбами.

Когда мальчик замечает нас, на мгновение он замирает на месте, а затем бежит. Вскоре мы видим, что его путь отрезан, что между нами заструилась река, через которую не переплыть; она течет не быстро и не медленно, а именно с той скоростью, которая ей подходит.

— Он не успеет, — говорит Сэм, но мальчик несется изо всех сил, бежит так, словно к его ногам прилипли звезды.