– Это был несчастный случай. Так и знай. Для всех она просто сорвалась и выпала из окна – даже не самоубийство, нет, потому как самоубийство навредило бы моим политическим планам…

– Если она хотя бы на один процент была такой же, какой являюсь я – ты ни за что бы не увидел её самоубийства!

– Вот-вот… Это и не было самоубийство. Просто выпала из окна.

– Что произошло на самом деле?

Он тяжело вздохнул:

– А ты проницательна. Проницательнее Катарины будешь, – при этих словах старик в который раз неприятно сощурился. – Она вернулась из продолжительных каникул, проведенных в Альпах. Я почти сразу заметил, что с ней что-то не так, и как только заметил, верно установил, что виной её состояния являются наркотики… Её психологическое состояние пребывало на грани срыва. Мы сильно повздорили. Она много кричала. Я хотел, чтобы она наконец заткнулась. Не навсегда, конечно, но хотя бы на время того рокового диалога. Поэтому я, не жалея силы, врезал ей пощечину, а она не устояла на ногах и завалилась в открытое окно. Повезло, что она упала на ту щеку, по которой я ударил – удар об асфальт превосходно замаскировал стороннее вмешательство.

Ч.. Что?..

Что?..

– Она ведь была твоей дочерью… – Сквозь зубы процедила я, не понимая, как он может так хладнокровно говорить об убийстве собственного ребёнка! Я, не знавшая всех клонов поголовно, переживала уход каждого из них в сто крат сильнее, чем он переживал о смерти своей дочери и своей души, непосредственной причиной гибели которых являлся он сам! Да он вообще не переживал из-за этого!..

Я начала предпринимать незаметные попытки высвободить руки…

– Да, Катарина действительно была рождена от моего семени. Как и ты, – старик вцепился в меня взглядом хищной птицы, обещающей вонзиться в плоть своей жертвы мертвой хваткой. В данном случае мишенью являлась я…

– Кто мать?

Мать… Сестра – это замечательно. Но мать – просто чудесно. Ведь так? Ведь в таком случае получается, что меня выносили вовсе не пробирки, капсулы и инкубаторы, а живой человек – оригинальная, обладающая одухотворенным, чудотворным живым телом, самая настоящая мать…

– Оу, история твоей с Катариной матери очень интересная, хотя и трагическая.

Я закусила губу. Кто бы сомневался. Очевидно, всё, чего касается рука этого человека, обрекается на погибель. А ведь для того, чтобы произошло зачатие, ему нужно было коснуться какой-то женщины, но… Но, пожалуйста, невидимые силы, пусть хотя бы она окажется живой! Не могу же я быть единственной выжившей! Или… Всерьёз не могу, а потому уже скоро и не буду являться таковой?!

– Ваша мать была женщиной необычайной красоты: высокая, сероглазая, каштановолосая. Ты с Катариной многое унаследовали в своей внешности именно от неё, а остальное, нужно полагать, от родственников по той же линии. Её звали Одеттой, по своему происхождению она была англичанкой. По счастливой для меня, но трагической для неё случайности, она получила место секретаря в моём офисе. В красоту этой женщины было невозможно не влюбиться. Однако красота эта была непреклонной. Я ухаживал за ней совершенно безответно на протяжении целых трёх месяцев, по истечении которых не выдержал: сорвался и изнасиловал её в своём собственном самолёте, на пути из Штатов в Европу. Я так сильно желал её, что даже не думал о предохранении, поэтому траекторию того полёта пришлось существенно скорректировать: мы развернулись и в итоге приземлились на моём личном острове. Дальше всё было как в тумане, я буквально сошел с ума от жажды обладания этой женщиной, которая, в свою очередь, испытывала ко мне ровно противоположные чувства. Произошла трехнедельная изоляция – мой самый продолжительный выпад из политического влияния, самый большой риск краха карьеры, являющейся смыслом моей жизни, но я не мог устоять перед желанием владеть Одеттой. На протяжении трех недель я брал её против её воли столько, сколько желал, на острове, на котором никого, кроме нас, и не владеющей шведским или английским языками малочисленной прислуги, не было. Потом я улетел, оставив её заложницей на острове. Думал, что вернусь через месяц, но задержался на четыре месяца, а когда вернулся, увидел её округлившийся живот. Я сходил по ней с ума, обожал её, я мечтал только о ней, не считая всегда бывшей у меня на первом месте политической карьеры, я умолял её… Да, я умолял её полюбить меня: стоял перед ней на коленях, не тронул её и пальцем после того как узнал о её беременности, предоставил ей всё самое лучшее на те почти восемь месяцев, что она провела на острове, подписал официальное обещание не забирать у неё детей… – На этом моменте рассказчик прикрыл глаза, а я чуть не подскочила от услышанного. Она хотела оставить нас себе! Несмотря на то, каким образом мы у неё появились! Она желала оставить меня и Катарину! Значит, она уже тогда любила нас?! Меня любила мать?! – Она так и не смогла полюбить меня, – его голос вдруг захрипел ещё сильнее. – Даже ни разу не позволила коснуться своего растущего живота. Моя первая в жизни, случившаяся в серьёзном возрасте, единственная за всю мою жизнь любовь осталась безответной. В ночь, когда у неё начались роды, была сильная буря, доктор не смог прибыть на остров с материка вовремя… – Он так и оставил её своей узницей?! – Я приехал спустя четыре дня, когда буря успокоилась и всё было кончено. Одетта была мертва. Прислуги сказали, что она скончалась спустя шесть часов после родов, успев дважды покормить вас своей грудью.

Меня кормила грудью моя мать! У меня была моя… Моя… Она бы выжила! Если бы рожала в клинике!.. Катарина бы не умерла, если бы её не убил этот человек!..

– Несмотря на то, что ваша мать была безродной сиротой, которую даже хоронить было некому, кроме меня, любившего её до безумия и также давно оставшегося без единого родственника, она, безусловно, была уникальной женщиной, сумевшей соединить в себе красоту и ум.

Никаких дедушек и бабушек, близких и побочных родственников, только мать и сестра?.. И этот человек. И я. Худший кошмар в моей жизни! Даже шкаф с гвоздями не выглядит так ужасно на фоне этого зверства!

– Почему ты решил избавиться только от одного ребёнка? Почему не избавился от двух? – крепление на моих запястьях как будто начало едва уловимо поддаваться.

– От двух? Ну уж нет… Я любил вашу мать, а вы обе были так похожи на неё. Я не хотел лишать себя памяти о единственной любви своей жизни. Но и не мог оставить вас двоих. В те годы я только продвинул и впоследствии на протяжении целого десятилетия удерживал в этой стране политическую идею “Одна семья – один ребёнок”, согласно которой за имение второго ребёнка семья платила в государственную казну баснословный налог. Потому я и не мог оставить себе двух детей – чтобы не навредить своей политической репутации. Когда вы появились на свет, вашей матери было только тридцать лет, в то время как мне уже исполнилось пятьдесят два. И вот без десятилетия старик заводит себе детей, да ещё и двух, при этом являясь автором уже действующей политической концепции “Одна семья – один ребёнок”. Столь бездумный поступок наверняка подорвал бы мою карьеру. Я не мог рисковать в этом вопросе. А потому сделал выбор. Подойдя к колыбели, я попробовал взять старшую девочку на руки, но она сильно забрыкалась, как будто так же, как и её мать, не захотела, чтобы я касался её. Вторая же девочка спокойно восприняла моё прикосновение, хотя впоследствии и проявила тот же безжалостно непреклонный характер, который сразу же продемонстрировала её сестра и которым, безусловно, обладала их мать. Таким образом я забрал себе младшую, назвав её Катариной, в честь второго имени Одетты, а старшую оставил без имени и отослал в Миррор, который, между прочим, до сих пор являлся одним из моих величайших достижений в политике.

ОН ЧТО ЖЕ, ЕЩЁ И К СОЗДАНИЮ ЭТОЙ ДУШЕГУБКИ ПРИЛОЖИЛ СВОЮ СМЕРТОНОСНУЮ РУКУ?!

Нет! Нет-нет-нет!.. Я не могу быть дочерью этого существа!.. Он ведь хуже всех монстров, которых мне когда-либо доводилось знать! Хуже Роудрига, хуже Мортон, хуже всех наставников, хирургов и лаборантов Миррор вместе взятых! И я – его дочь?! Но ведь не только его! Ведь ещё была женщина, наверняка очень хорошая, раз после всего случившегося с ней, она всё равно хотела оставить меня с сестрой себе, раз так и не позволила этому чудовищу коснуться своего живота, в котором мы формировались из её яйцеклетки!

– Согласись, тебе незачем жить, – он вцепился в меня взглядом, и я поняла, что с этого момента начинается его смертоносный танец. – У тебя нет матери, – мои мысли закричали: зато у меня есть душа! – у тебя нет сестры, - зато у меня есть душа! – у тебя нет любящего отца или хотя бы такого отца, которого смогла бы полюбить ты, – зато у меня есть душа! – у тебя больше нет того мужчины с яхты.

Ч… Чт.. О… Что?.. Что-что он сейчас сказал?..

Мои почти освободившиеся руки замерли.