– Но зачем это тебе, Дик?
– Она опять смеется, но тут же спохватывается, старается взять себя в руки.
– Этот подземный ход - какая чушь, ты же знаешь, что его нет.

– Конечно. Но каков сюжет! И выдуман тут же, экспромтом.
– Он сдвигает шляпу на затылок и выпячивает грудь.
– Ей-богу, Пупс, экспромтом. Ты их лица видела? Я сам чуть не расхохотался.
– И продолжает с довольным смешком: - Проглотили как миленькие. Два самых прожженных мошенника во всей Англии. Да что там, Пупс, я, если понадобится, сумею продать булыжник Английскому банку.

– Да, а если они узнают? Ведь это такая явная ложь.

– Но в этом-то вся и прелесть. Чем невероятней, тем лучше. Сейчас объясню почему.
– Бонсер прижимает к себе ее локоть, его переполняет гордость артиста.
– Когда люди слышат настоящее вранье, они думают: "Не посмел бы он такое сочинить, значит, это правда". Вот и ловишь их, как мух в паутину. Дураки, между прочим, тоже клюют. Но с дураками и стараться не надо. Те сами лижут тебе руку и клянчат: "Бери все как есть, дружище. Сейчас у меня больше нет, а будет - тоже тебе принесу". Для дураков выдумывать враки - только зря стараться. А эти двое - они хитрющие. Потому я им и наплел про подземный ход - для пущего эффекта. И про монахов. Ты заметила, как они слушали про монахов? Этим я их доконал. Так всегда бывает. Хочешь, чтоб уши развесили, - пускай в ход монахов, все знают, что это была за публика. Монахи и попы. Тут не промахнешься, какие-то струны да заденешь. Ну, теперь, пожалуй, можно и кутнуть, заслужили.
– Он тянет ее в другой бар.

– Не надо. Дик, пожалуйста.

– А я говорю - надо.

– Неужели ты не понимаешь, что губишь себя?

– А ты думаешь, легко было всучить уотлинговские бумажки этим двум крокодилам?

Он входит в бар, выпивает. Выражение у него мрачное, он молчит. После закрытия идет, шатаясь, по улице и взывает к домам: - Она меня в грош не ставит!

– Но, Дик, я же не говорила...

– Конечно, я себя гублю. Мне бы надо быть в парламенте, я бы их там всех вокруг пальца обвел.

– Если б ты выбрал что-нибудь одно...

– А велики у меня, думаешь, были возможности, когда меня в четырнадцать лет вышвырнули из бардака в какую-то вонючую контору?

– Но ты говорил, что был в университете!

– Контора была в университете. Университетская была контора, а если ты, черт подери, намерена уличать меня во лжи, чуть я открою рот...

– Дик, уже очень поздно, пора спать.

– Давай, давай, уложи беднягу в постель и обшарь его карманы, Обчисти до нитки, а шкуру продай на праздничные штаны.

Он останавливается, по-ораторски воздев руки.
– Не ценишь ты меня. Пупс. Ты думаешь, я - мразь, ничтожество. Но ты не права. Кишка у меня не тонка. Печенки-селезенки на месте. Яички одно к одному. Зад не отвислый. И лицо ношу не для того, чтобы скрыть затылок.

Он вдруг улыбается широко и печально и нахлобучивает шляпу на лоб. Со смаком повторяет последнюю фразу и сам себя хвалит: "Вот это - да". Он вернул себе хорошее настроение. Обнимает Табиту за плечи.
– Ладно, веди бедолагу домой, издевайся сколько влезет.

Красноречиво оплакивая свои загубленные таланты и получая от этого истинное удовольствие, он разрешает Табите раздеть его и уложить в постель. Он прижимается к ней и, вздохнув: "Валяй, Пупс, казни меня, разбей мое сердце!", засыпает у нее на груди и храпит, как слон.

Табита лежит неподвижно. Ей открылась огромная, удивительная истина. "Нечего и надеяться, что он будет вести себя разумно. Нет у него разума. Ни уговоры, ни слезы, ничто не поможет".

15

Удивление сменяется глубокой печалью. Ей кажется, она полна до краев такой тяжелой, такой бесконечной печали и мудрости, что никаких новых сюрпризов жизнь уже не может ей преподнести. "Чего-то ему недостает, он как ребенок. Надо быть с ним терпеливой, тактичной".

Для начала ее материнское терпение выражается в том, что она лежит, боясь шелохнуться, и твердит про себя: "Я-то глаз не сомкну, лишь бы его не разбудить, а то он завтра будет ни на что не годен".

Однако просыпается она в половине одиннадцатого утра от того, что Бонсер сонно обнимает ее, вздыхая: "Ох, моя твердокаменная женушка, жестокое ты созданье!"

Она говорит мягко, тактично: - Милый, надо нам было вчера расплатиться с хозяйкой, пока мы все не истратили.

Он принимает этот намек вполне благодушно.
– Не извольте беспокоиться, сударыня. Все будет в порядке. Иди сюда.

– Но, Дик, уже поздно.

– А куда нам торопиться?

Он не спеша встает, улыбаясь, меряет шагами комнату.

– Знаешь, кого я подою?

– У тебя ведь целая куча адресов.

– Это полковники-то? Надоело. Лучше я еще пощиплю этих двух ловкачей в "Красном Льве".

– Дик, ради бога!
– Она сбрасывает одеяло.
– После того, что ты им наврал...

– Ты опять за свое? А через минуту скажешь, что я ленюсь, не работаю. Ну что тут прикажете делать?

– Дик, я знаю, ты умница, но разве обязательно нужно...