– Почему его журнал не имел успеха?

– Боже милостивый! Откуда этой размазне было знать, как надо вести журнал, что он вообще умеет? Вот если б у него хватило ума посоветоваться...

У Мэнклоу готовы планы для всевозможных изданий, в том числе и для эстетского ежеквартального обозрения. Он даже пытался соблазнить Сторджа рисунками некоего Доби, молодого лондонского художника, который еще не печатался. Мэнклоу выпросил у него рисунки, пообещав, что опубликует их, а пока снимаете них грубые копии и предлагает по дешевке в пивных.

До сих пор Табита только слышала об этих рисунках - она почти весь день занята, к вечеру валится с ног, погулять выходит разве что утром, с Бонсером или с Мэнклоу; но однажды наконец она видит их на столе. И взрывается: - Фу, какая гадость, мистер Мэнклоу!

Он улыбается ей дружески и печально.
– Знаю. Хочется плеваться, верно? Но я про то и говорю. Идея-то правильная. Это и ново, и порочно. Критики полезут на стену, а публика будет в восторге.

Табита смотрит на него с ужасом. Ее охватывает такое отвращение, что сил нет оставаться с ним в одной комнате.

18

Избавиться от Мэнклоу она решила еще и потому, что так счастлива с новым, добрым Диком. Никогда еще ей не было с ним так хорошо. И дело не в том, что он пылкий любовник. Как многоопытная жена, она уверяет себя: "Это не так уж и важно". Главное, что он относится к ней дружески, уважительно, заботливо. Он кутает ее, когда на улице ветрено, огорчается, когда у нее болит голова. И хотя забирает ее жалованье, всегда советуется с ней о том, как им распорядиться. Полкроны с каждой получки идет в копилку. И хотя бутылка виски за три с половиной шиллинга предусмотрена в бюджете, он всегда целует Табиту перед тем, как истратить эту сумму, и приговаривает: - Ах ты моя домоправительница!

Поэтому, вручив Бонсеру в пятницу вечером свои тридцать шиллингов и опираясь на его крепкую руку, она сразу заговаривает о деле:

– Скажи, Дик, тебе мистер Мэнклоу нравится?

– Еще чего. Как мне может нравиться этот хам. Я просто о нем не думаю.

– Тебе не кажется, что без него нам было бы лучше? Ведь дела у нас теперь пошли на лад.

– Да, но от него есть кое-какая польза, и платить яму ничего не надо. Вообще-то он свинья первостепенная, но со мной пока ведет себя прилично. Ну беги, чисти зубки, а я только загляну в "Козел", справлюсь, как там себя чувствует один мой приятель.

– Не забудь про виски.

– И верно. Спасибо, что напомнила, Пупс. Про виски не забуду. Спасибо тебе, моя прелесть.

Он приходит домой, уже отведав виски, сажает ее на колени и начинает щипать. Это признак его величайшего расположения, и Табита сразу же говорит: - Пойми, Дик, я просто не могу больше его видеть. Нам просто необходимо жить отдельно.

– Пупс, кормилица-поилица, глава дома. Она повелевает, и все повинуются.

– И знаешь, Дик, милый, ведь если бы у нас был хотя бы еще фунт в неделю, мы могли бы обзавестись настоящим домом.

Бонсер, все пуще разогреваясь, пропускает этот намек мимо ушей и только норовит ущипнуть побольнее, а когда она вскрикивает, роняет томно, со вздохом: - Как он любил свою Пупси!

Но, проснувшись утром, он слышит слова - видимо, конец длинного монолога: - ...всего две-три комнаты, но чтобы они были наши.

Удовлетворенность пробуждает в нем лучшие чувства. Его ленивое добродушие граничит с нежностью. Он крепко обнимает Табиту.
– Миленькое гнездышко для миленькой плутовки.

– И тогда мы могли бы пожениться.

– Пожениться?
– Его опять клонит в сон.
– А куда спешить? Все вы, девушки, помешаны на браке. А по-моему, брак - это не так уж интересно. К чему ставить удовольствие на деловую основу.

– Но, Дик, ты же обещал...

– Да не пили ты меня, только все портишь.

– Но не можем же мы так жить до бесконечности.

– И не нужно. Ты всегда можешь съездить отдохнуть к братцу Гарри.

– Как я могу просить у Гарри помощи, пока мы не женаты?

– А ты не гадай, ты попробуй.

– Дик, а ведь его помощь, возможно, понадобится.

– Ну что ж, скажешь, что мы женаты. Я не против, могу подтвердить.

– Да, но... А если у нас будет семья?

Табита высказала эту мысль небрежно, просто предположительно, но с Бонсера сразу весь сон соскочил. Он быстро приподнялся.
– Что? Ты о чем?

– О, я еще не уверена, но...

– Говорил я тебе, чтоб береглась. Ладно, теперь пеняй на себя.
– Он встает и поспешно одевается. Он в ярости.
– Боже мой, так расстроить человека, когда мне было так хорошо.