Когда я услышал отбой, то готов был выместить злобу на трубке. Но в чем ее вина?!

Один из людей в форме строго взглянул на меня и с угрозой спросил:

— Ты кого ругаешь?

Ну да, я же кого-то проклял!..

— В нашем селе был один глупый человек, он всегда говорил: «Казан с казаном столкнется — горшок разобьется!» — И вышел из комендатуры, пока военные удивленно переглядывались.

Отсюда я отправился прямо в ЦК Коммунистической партии Азербайджана. Меня принял заведующий отделом агитации и пропаганды и попросил подробно рассказать, что у меня за дело к нему. С каждым моим словом он все больше мрачнел. А в конце беседы крепко пожал мне руку.

— Приходи ко мне послезавтра. Я сообщу тебе все, что сделано по твоему делу.

— Не знаю, смогу ли прийти, прямо от вас иду в республиканский военкомат. — И рассказал, какие меры были предприняты против меня.

Он тут же позвонил в военкомат, но нужного человека на месте не оказалось.

— Ну что ж, — сказал он, — иди, только постарайся непременно быть у меня послезавтра!

В военном комиссариате не стали слушать моих жалоб на то, что снят бывший уездный военком Курдистана. Дежурный, принимавший меня, немедленно потребовал мои документы и с возмущением сказал:

— Плохо начинаешь службу в армии: опоздал на целые сутки! В военное время за это полагается расстрел.

— Но сейчас не военное время, — возразил я.

— Разговоры прекратить, оставить за порогом военкомата! — И велел мне идти в третий отдел. — Выполняй свой гражданский долг!

Воинская часть, в которую меня направили, располагалась в одном из окраинных районов Баку — на Баилове.

Первые три месяца я вместе с новобранцами проходил курсы молодого бойца. Перед принятием воинской присяги нас муштровали почти круглые сутки, не давая увольнительных в город.

Я переживал, что так и не смог зайти ни в ЦК партии, ни в ЦК комсомола, чтобы узнать, как разрешились наши курдистанские дела. Но изучение устава, строевая подготовка, знакомство с боевым оружием, стрельбы захватили всего меня. Новое дело увлекло и нравилось. Но только на политзанятиях я был подготовленнее других.

Командир взвода, проводивший с нами политзанятия, все чаще стал поручать мне работу с отстающими, почувствовав, что многие вопросы я знаю не хуже, а может, лучше, чем он. Доложили обо мне комиссару полка. Узнав, что я выпускник партийной школы, комиссар полка удивился, что меня призвали как обычного новобранца.

— Об этом подробнее поговорим позже. Надо все согласовать с командиром полка и комиссаром дивизии. А пока будешь проводить политзанятия в одном из подразделений. Но не забывай, что это не освобождает тебя от боевой и строевой подготовки: ты у нас единственный член партии среди рядового состава, и на тебя должны равняться!

В ту зиму были большие снегопады, и красноармейцев строем выводили расчищать завалы. Работали по колено в рыхлом и мокром снегу; за ночь сапоги не успевали высохнуть, и мы с трудом втискивали ноги в заскорузлую, холодную от сырости кирзу. Мне казалось, что я уже давно распростился с моими недугами, но к концу недели я затемпературил, по ночам меня душил кашель, хрипота сковала горло. А в начале следующей недели по настоянию полкового врача уложили в лазарет с напугавшим меня диагнозом — воспаление легких!..

Три недели я пролежал на больничной койке, проклиная свою неприспособленность к условиям бакинской зимы. Зато, лежа в больнице, я успел написать всем друзьям и получить ответы. Я переписывался с Нури, Керимом, Тахмазом и Джабиром и снова был в курсе событий, происходящих в Курдистане. Возможно, мне только так казалось.

Джабир с радостью сообщил мне, что доктора Рустамзаде вернули на работу. Кто знает, может, и мои хождения возымели действие?.. И не только вернули, а назначили заведующим отделом здравоохранения Курдистанского уездного исполкома! Что же до Сахиба Карабаглы, то его услали фельдшером в больницу.

Но самое главное, о чем мне написали и Нури, и Джабир, и Тахмаз, было снятие Омара Бекирова с работы за превышение власти и использование служебного положения в личных целях; сняли и исключили из партии; в Лачине его больше не было. Бывшего секретаря укома, при котором так распоясались Бекиров, Зюльджанахов и другие, отозвали в Баку. Временно его обязанности исполнял новый председатель уездного исполкома, назначенный взамен Сардара Каргабазарлы, — Рахмат Джумазаде.

Джабир писал о Рахмате Джумазаде сдержанно, не ругая и не хваля. Но я-то хорошо знал Джабира: видно, что-то ему не нравилось в новом председателе исполкома.

По письмам Нури и Джабира я почувствовал, что между ними пробежала какая-то кошка. Они старались в своих письмах не упоминать имен друг друга.

Нет, что ни говорите, а в Лачине явно не хватало меня. Я ломал голову над тем, что же произошло за время отсутствия с моими друзьями, но они не хотели ставить меня в известность, сообщать новости. Уже после выписки из больницы я получил письмо от Нури, в котором он написал, что из ЦК партии и ЦК комсомола пришли одновременно запросы о моем местонахождении. Но только в апреле, когда полк готовился к празднованию Дня победы революции в Азербайджане (28 апреля) и первомайским торжествам, меня неожиданно вызвали к комиссару полка.