— А как насчет истории в Балдырганлы? — спросил секретарь.

— Я сам поеду туда. Но у меня к вам просьба!

— Какая? — насторожился помощник.

— Прошу выдать мне коня из райкомовской конюшни.

Не ожидая, что скажет помощник, секретарь тут же предложил:

— Возьми моего коня. Может, с тобой поедет один из инструкторов райкома?

— Боитесь, что меня изобьют, как председателя райисполкома?

— От балдырганлинцев всего можно ожидать, учти!

— Нет, я поеду один. Или докажу двоюродным братьям, что, нарушая советские законы, они работают на руку врагам, или, не возвращаясь в Лачин, уеду в Баку!

— Почему в Баку? — всполошился секретарь.

— Скажу в Центральном Комитете, что зря на меня надеялись, я не смог справиться с десятком интриганов.

— Ну что ж, — успокоился секретарь, — желаю успехов!

Я выехал из Лачина затемно и на рассвете был уже на окраине Балдырганлы, а вскоре сидел в доме секретаря партячейки. Мы обсудили с ним план действий, и секретарь созвал спешное закрытое партийное собрание ячейки.

На повестке дня стояло два вопроса: работа коммунистов села Балдырганлы в колхозе; помощь жителей Балдырганлы на строительстве дороги Лачин — Кюрдгаджи.

Я выяснил, что только трое коммунистов были колхозниками: кладовщик, счетовод и заведующий фермой. Непосредственно на производстве не было ни одного коммуниста, на работу которого могли бы равняться беспартийные колхозники. А секретарь партийной ячейки преподавал в местной школе. У него было неполное высшее образование.

И что особенно раздражало — секретарь ячейки говорил долго и нудно, не приводя конкретных фактов, не называя никаких фамилий, и критика его была безадресная. Он ограничивался призывами: «Надо устранить недостатки!», «Надо работать активно!» и так далее.

И председатель колхоза, член бюро партячейки, говоря об участии колхозников в строительстве дороги, ничего конкретно не обещал, а отделался общими фразами.

Потом выступил я:

— Скажу кратко. Сегодняшнее ваше собрание меня расстроило. Мне показалось, что пути ваших коммунистов слишком далеко пролегают от дорог партии, которая борется за светлое будущее. Кто может услышать и увидеть вас, если вы попрятались; не ощущается в колхозе ваша воля, ваша энергия. Зачем было собираться, если ни один из вас не назвал конкретных недостатков, не вскрыл их реальных причин. Советую задуматься над тем, что я сказал.

И секретарю партячейки, и председателю колхоза ничего не оставалось, как согласиться со мной.

Вернувшись в Лачин, я сразу же принялся за фельетон «Храбрецы из Балдырганлы», который был опубликован в следующем номере. Мне удалось показать, как слишком тесные связи родственников часто приводят к ссорам и скандалам, от которых страдает дело.

Надо сказать, что в телефонной линии, связывающей Лачин с сельскими Советами, был какой-то дефект. Стоило позвонить в какой-нибудь один сельсовет, как призывный звонок раздавался сразу в шести других сельских Советах. Тайн практически не существовало: то, что было известно одному, становилось известным всем.

После опубликования моего фельетона резко возросло количество звонков в Балдырганлы.

Звонили, к примеру, из конторы по заготовке шерсти:

— Дайте Балдырганлы.

— Балдырганлы на проводе, слушаем.

— Позовите к телефону храбреца за номером три!

— А это кто?

— А вы разве не читали в газете о храбрецах из вашего села?

— Ах, вот вы о чем? Сейчас вызовем!

Или из женотдела просили по телефону храбреца номер пять. И так изо дня в день — по всему району говорили о «храбрецах» из Балдырганлы.

Оказалось, что и секретарь партячейки был из тех самых знаменитых двоюродных братьев.

Не знаю, сколько бы еще времени продолжались эти звонки, но, «храбрецы», словно спасаясь от них, вышли работать на строительство дороги.

Секретарь райкома был доволен, только директор партийной школы, встретив меня, выразил опасение:

— Этих людей я знаю, очень злопамятны, как бы тебе не отомстили!

Я расхохотался в ответ, а он укоризненно покачал головой:

— У тебя что, мало материалов для газеты? Если мало, вот тебе, — и протянул мне папку, — возьми и подготовь.