Не помню, как я вернулся домой.

Как хорошо, что дома была Кеклик, — она приехала проведать меня, а детей оставила с родителями.

Увидев меня, Кеклик изумленно вскинула брови:

— Что с тобой, Будаг? Ты не похож на себя! — Она побледнела, и я заметил, как дрожат у нее руки.

Я скрыл от нее, где был, и ушел от разговора.

Ночью спал плохо. Часто просыпался. С кем-то ожесточенно спорил во сне.

Утром, придя в редакцию, узнал, что меня вызывают на внеочередное заседание бюро райкома. «Интересно, — подумал я, — приглашен ли директор партийной школы? Может, позвонить? Нет, — решил, — зайду по дороге в райком». На месте мне не сиделось.

Вышел. Заспешил в партийную школу. Оказалось, что и директора вызывали. Эта весть, сам не знаю почему, меня обрадовала. «Значит, еще не все потеряно!» — решил я.

И тут мне сообщили, что из Баку сегодня поутру приехал инструктор Центрального Комитета партии, чтобы принять участие в заседании бюро райкома. Услышав его фамилию, я обрадовался: это был знакомый мне товарищ, мы учились с ним в Институте марксизма-ленинизма и были в добрых отношениях (он все-таки получил диплом красного профессора!). В институте дважды избирался членом парткома, отец его был рабочий нефтяных промыслов, а сам он помимо партийного имел еще инженерное образование.

Я поспешил в гостиницу, где он остановился, чтоб поговорить с ним до заседания бюро.

Он обрадовался мне, а когда я рассказал о вчерашнем, вздохнул и после некоторого молчания заметил:

— Увы, событиям в партшколе придается серьезное политическое звучание, директор обвиняется в притуплении бдительности. Но об этом мы поговорим в райкоме.

Бюро было многолюдным. Приглашены были и слушатели партшколы, и преподаватели, и представители партийного и комсомольского комитетов партшколы.

Первым выступил тот, кто угрожал мне вчера. Его обвинения были направлены против директора партшколы. Обо мне — ни слова. Потом слово дали директору. Голос его дрожал, лицо было бледным, руки тряслись, и он никак не мог налить себе воды из графина.

— Да, да, я допустил непростительную ошибку… Моя слепота привела меня к тому, что… — говорил он. И так далее в том же духе.

Дали слово мне. Я не стал вспоминать вчерашнюю сцену, будто ее вовсе не было, но дословно повторил свои ответы, глядя на того, кто угрожал мне вчера. А еще сказал:

— Да простят меня сидящие здесь уважаемые товарищи, но я не вижу в обсуждаемом вопросе никакого, так сказать, состава преступления, а тем более — скрытых действий классового врага. Следует ли принимать заведомо глупые вопросы молокососа, которым движет любопытство, возникшее в обывательской среде, за пособничество врагу? Я думаю — нет! Но зато следует говорить о нашей неудовлетворительной воспитательной работе! О боевитости нашей пропаганды! Об острых проблемах текущей жизни мы говорим порой уклончиво и обтекаемо!..

Инструктор Центрального Комитета предложил послушать тех, кто задавал преподавателям «неумные», как он сказал, вопросы, из-за которых и началось разбирательство.

Из выступлений слушателей стало ясно, что они, поддавшись обывательским разговорам, решили узнать о них мнение преподавателей, и никаких других целей при этом, а тем более враждебных, не преследовали.

Секретарь райкома в начале заседания бюро был хмур и молчалив. Но после моего выступления и ответов слушателей успокоился.

Начались выступления членов бюро. В достаточно осторожных выражениях они защищали коммунистов, не совершивших никаких преступлений против партии. Единодушно встали на мою сторону и предложили указать директору партшколы на ослабление политико-воспитательной работы со слушателями.

Бакинские товарищи все-таки настояли, чтобы бюро райкома до завтрашнего дня не принимало никаких решений.

Было решено завтра продолжить заседание бюро.

Вечером инструктор пригласил меня и директора партшколы к себе (оказывается, к нашему приходу он уже переговорил с Баку). Он был озабочен, но держался уверенно.

— Я думаю, — сказал он, — что вам здесь не следует работать.

— Но мы не вправе распоряжаться собой, — возразил директор. — Нас сюда прислали по решению партийных инстанций.

— Я постараюсь помочь вам уехать.

— А как с решением бюро по нашему вопросу? — спросил я.

— Никакого решения не будет. Я связался с Баку, нам посоветовали ограничиться обсуждением. Примем к сведению сообщения товарищей, ваши объяснения. И на том кончим.

Через неделю директора школы отозвали в распоряжение Центрального Комитета.