А тем временем работа партийной школы стала предметом особого внимания, потому что стали поступать на директора в партийные органы анонимные письма.

Однажды вечером ко мне постучали. Это был сын директора партийной школы. Он сказал, что отец серьезно заболел и просит меня прийти к нему немедля.

Действительно, директор партийной школы лежал в постели с холодным компрессом на лбу и термометром под мышкой. Его лицо было бледным и изможденным. Он кивком головы дал понять жене и сыну, что просит оставить нас наедине. Когда они вышли, он поманил меня пальцем:

— Будаг, слушай… — Он говорил так тихо, что я едва слышал его. — Все очень плохо… Мы погибли.

— Что случилось? Отчего у тебя такие мысли?

Он безнадежно махнул рукой.

— Меня сегодня вызывали в районное отделение.

— Почему?

— Помнишь, ты мне говорил о всяких глупых вопросах, которые тебе задавали? Это, оказывается, с тобой и со мной вели контрреволюционную пропаганду!

— Что за чепуха? — ответил я, хотя уже не раз встречался с людьми, которые умели превратить любой пустяк в веский довод против меня.

— Конечно, чепуха… — Директор партшколы смотрел испуганными глазами. — Но меня допрашивали те, кто способен превратить безобидную ящерицу в огнедышащего дракона… Так вот, если они тебя вызовут и спросят, ставил ли меня в известность о разговорах, которые ведутся во время твоих лекций, скажи, что говорил… Я им так и ответил. В конце концов я должен за все ответить один, если вовремя не пресек эти провокационные разговоры.

— Возьми себя в руки! Я не из тех, кто в трудную минуту оставляет товарища на произвол судьбы. Я не позволю им состряпать дело из этой чепухи! Огражу и тебя и самого себя!

На следующий день, когда я готовил в своем кабинете макет очередного номера газеты, постучались в дверь, и она тут же отворилась. В комнату вошел совсем молоденький милиционер и попросил пройти с ним.

— Куда и для чего?

— С вами хотят побеседовать, — ответил он неопределенно.

— А почему прислали тебя, разве не могли позвонить по телефону? — удивился я.

Милиционер промолчал.

Я тут же набрал номер секретаря райкома.

— Товарищ секретарь! Известно ли вам, что редактора районной газеты ведут на собеседование под охраной милиционера?

На том конце провода какое-то время не было ничего слышно. После долгого молчания я услышал напряженный голос секретаря райкома:

— Товарищ Деде-киши оглы, раз зовут, надо идти! Ты же знаешь сам: эти вопросы не в нашей компетенции.

В комнате, куда меня привели, за столом совещались три человека. Одного я знал: это был начальник районного отделения; двух других я видел в первый раз, — очевидно, они приехали из Баку.

Начальник представил меня приезжим:

— Редактор районной газеты Будаг Деде-киши оглы, он же заведующий отделом просвещения и преподаватель районной партийной школы.

Не ожидая приглашения, я сел на один из стульев у стола. Приезжие смотрели на меня с неодобрением.

— Какой предмет вы вели в партийной школе? — спросил один из приезжих.

— Историю партии и журналистику.

— Давно вы знаете директора партшколы?

— Работаем вместе.

— Вы знаете слушателя Агаева?

Я вспомнил, что фамилия парня, упорно толковавшего о «полной свободе», действительно Агаев.

— Знаю, а в чем дело?

— Вы докладывали директору о том, какие провокационные вопросы он вам задает?

— Нет, не докладывал.

— А он сказал, что вы говорили ему.

— Случается, что на лекциях задают глупые вопросы. Невозможно запомнить все.

— Гражданин Деде-киши оглы! — прикрикнул он на меня.

— По какой причине человек, у которого десятилетний стаж пребывания в партии и партийный билет у самого сердца, уже не товарищ, а гражданин?

— Вопросы задаем мы, а вы не перебивайте! И не забывайте, где вы и с кем разговариваете!

— А вам никто не дал права говорить таким тоном с коммунистом!

Но тот, кто кричал на меня, не успел и рта раскрыть, как его поддержал второй:

— Ах, ты еще и дерзишь! — И только собрался предпринять какие-то действия, как зазвонил телефон.

Мне почему-то показалось, что это говорил секретарь райкома.

Снявший трубку молчал, недовольно хмуря брови.

— Так вот, — сказал он мне, повесив трубку. — Мы на сей раз вас отпускаем. Идите и думайте! И пеняйте на себя, если что-то попытаетесь от нас утаить!