— Вот о чем вы забываете, парни, — заговорил Дин. — Я знаю, что Коффи в блоке Е сидит тихо как мышка, из глаз его постоянно текут слезы, но он убийца! И великан. Если у него появится желание сбежать из грузовичка Гарри, мы сможем остановить его лишь выстрелом в голову. И убить его будет непросто даже из револьвера сорок пятого калибра. А если мы не сможем остановить его? Допустим, он убьет кого- то еще? Мне очень не хочется терять работу и еще больше не хочется самому попасть в тюрьму. У меня жена и двое детей, которые могут рассчитывать только на меня. Но более всего я не хочу, чтобы на моей совести осталась смерть еще одной маленькой девочки.

— Такого не будет, — возразил я.

— Почему ты так в этом уверен? — спросил Дин.

Я не ответил. Потому что не знал, как начать. Знал, что им скажу, какие приведу доводы, но вот с началом ничего не выходило. Помог мне Зверюга.

— Ты думаешь, он их не убивал, так ведь, Пол? — изумленно спросил он. — Ты думаешь, этот здоровяк невиновен?

— Я абсолютно уверен, что он невиновен.

— Да как такое может быть?

— Доводов два, — ответил я. — Первый — мой ботинок.

Я наклонился над столом и заговорил.

Мистер Герберт Уэллс написал роман о человеке, который изобрел машину времени, а я неожиданно для себя обнаружил, что, работая над своими мемуарами, создал собственную машину времени, которая, правда, могла переносить меня только в прошлое, а конкретнее, в 1932 год, когда я служил старшим надзирателем блока Е тюрьмы «Холодная гора», находившейся в ведении штата. Хотя машина эта очень напоминает мне автомобиль модели «форд-I»: в том, что она заведется, сомнений быть не может, но никогда не знаешь, удастся ли ограничиться поворотом ключа зажигания или придется вылезать из кабины и крутить заводную рукоятку, пока не отвалится рука.

Когда я излагал историю Джона Коффи, старт чаще всего давался очень легко, но вот вчера пришлось-таки браться за рукоятку. И все потому, что я добрался до казни Делакруа, а часть моего сознания (или подсознания) не хотела к этому возвращаться. Умер Делакруа плохой смертью, скверной смертью, и все из-за Перси Уэтмора, молодого человека, любившего причесываться и не выносившего, когда над ним смеются… даже если смеялся лысоватый француз, отсчитывающий последние денечки жизни.

Как и в любой грязной работе, самое трудное — начать. Вот и для двигателя нет разницы, пользуетесь вы ключом зажигания или «кривым стартером»: если уж он завелся, проблем как не бывало. Так со мной вчера и случилось. Поначалу слова никак не хотели складываться в предложения, потом предложения — в абзацы, но в конце концов все наладилось, и я только успевал водить пером по бумаге. Я открыл для себя, что рукопись — это особая, я бы даже сказал, ужасная форма воспоминаний. В чем-то она сродни изнасилованию. Может, такое восприятие обусловлено моим возрастом, все-таки я глубокий старик, но мне думается, возраст здесь ни при чем. Мне представляется, что сочетание ручки и воспоминаний оказывает магическое воздействие, а магия опасна. Я лично знал Джона Коффи, видел, что он может сделать для мышей и людей, поэтому говорю об этом со знанием дела.

Магия опасна.

Короче, вчера я писал весь день, слова лились потоком, освещенная солнцем веранда дома престарелых исчезла, уступив место кладовой в конце Зеленой мили, в которой столько моих проблемных детей в последний раз садились на стул, после чего мы по двенадцати ступеням сносили их тела к тоннелю, проходящему под дорогой. Именно там Дин, Гарри, Зверюга и я, стоя над дымящимся телом Делакруа, заставили Перси вновь пообещать нам незамедлительно подать прошение о переводе в больницу в Брейр-Ридж.

На веранде-солярии всегда свежие цветы, но к полудню у меня в носу стоял запах поджаренной плоти мертвеца. А стрекот газонокосилки сменился глухими ударами об пол капель воды, просачивающейся через скругленный потолок тоннеля. Я отправился в путешествие по времени. И вернулся в 1932 год если не телом, то разумом и душой.

Я пропустил ленч, писал до четырех часов дня или около того и положил ручку на стол, лишь когда рука уже отказывалась ее держать. А потом медленно прошел по коридору второго этажа до окна, выходящего на автостоянку машин сотрудников. Брэд Доулен, тот самый, что более всего напоминал мне Перси, и очень интересующийся целью моих прогулок, ездит на старом «шевроле», наклейка на бампере которого гласит: «Я ВИДЕЛ БОГА И ЗНАЮ, КАК ЕГО ЗОВУТ». Смена его уже закончилась, и он, естественно, уехал домой. Почему-то я представлял себе, что живет он в домике-фургоне, какие обычно цепляют к автомобилям, а вокруг валяются банки из-под пива.

Я спустился вниз и пересек кухню, где уже готовили обед.

— Что у вас в мешке, мистер Эджкомб? — спросил меня Нортон.

— Пустая бутылка, — ответил я. — Я нашел в лесу источник юности. Хожу туда каждый день и набираю немного воды. Выпиваю перед сном. Должен сказать, очень способствует.

— Может, этот источник и помогает вам сохранять молодость, — отозвался Джордж, второй повар, — но по вашему внешнему виду это никак не заметно.

Мы все посмеялись, и я вышел из дома. На всякий случай огляделся (автомобиля Доулена на стоянке не было, но осмотрительность еще никому не вредила), потом направился к площадке для крикета. За ней начиналась лужайка, которая на фотографиях из буклета, рекламирующего Джорджия Пайне, выглядела куда привлекательнее, чем в реальности, а потом тропа уходила в лес, росший к востоку от дома престарелых. У этой тропы и притулились два сарая, которыми уже давно не пользовались. Во второй, тот что стоит ближе к каменному забору, отделяющему Джорджия Пайне от шоссе 47, я вошел и оставался в нем несколько минут.

В тот вечер я плотно пообедал, немного посмотрел телевизор, спать лег рано. Ночами я часто просыпаюсь, прокрадываюсь в телевизионную комнату и смотрю старые фильмы по кабельному телевидению. Но в эту ночь я спал как убитый, и никакие кошмары — побочный продукт моего увлечения литературой — меня не мучили. Работа над текстом вымотала меня, все-таки я не так уж и молод, знаете ли.

Проснулся я, когда солнечный лучик, который в шесть утра только прокрадывается в мою комнату, добрался до изножия моей кровати. Торопливо поднявшись, забыв о болях в бедрах, коленях, лодыжках, я как можно быстрее оделся и поспешил к окну в коридоре, надеясь, что место на автостоянке, которое обычно занимал «шевроле» Доулена, пустует. Иногда он опаздывал на полчаса…