– Вот-вот... Только б скорее!..

– Видно, тебя проморило... Что же ты скачешь, заедем ко мне: отдохни...

– Нет, нет, не могу... Мне трудно тебе рассказать почему, но не могу!..

– Верно, опять что-нибудь с чертями не ладно? Чудак-человек!

– Не поверишь! Лучше уж я промолчу... Что это, Рижский?.. Ты заплати: у меня ни полушки!..

Приятель ссадил Зайчика у вокзала, поцеловал его крепко и самые губы и сказал лихачу:

– Обратно!..

Зайчик достал портсигар из кармана, помахал им на прощанье, а приятель, поднявшись с сиденья, еще раз крикнул ему:

– Береги, это счастливый подарок!..

Зайчик улыбнулся и стал расспрашивать носильщика, где стоит последний очередной эшелон на позицию... Носильщик показал на ворота, куда в'езжают ломовики, за шлагбаум: вдалеке у товарных пакгаузов дымил паровоз, а за ним тянулась (казалось, ей нет и конца) длинная лента товарных вагонов,доносились оттуда громкие крики, песни и свист и заливистые переборы тальянки...

– Туда легко, трудно оттуда... как с того света, - думает Зайчик, не спеша шагая к вагонам...

Ближе крик и свист. Вагоны набиты, тесно в них, как в базарный день в лавке Митрия Семеныча, все свистит, свирестит, хочется, видно, серым шинелькам заглушить сердечную боль и тоску показной веселостью, ненужным криком и не враз начатой песней, которая так же неожиданно обрывается на полуслове, как, может, скоро оборвется и жизнь...

Соловей, повада-пташка.

Не пой лету под конец:

Ты не жди меня, милашка,

На побывку под венец!..

– На позицию, вашь бродь?..- спрашивает солдатик с умильным, именинным лицом...

– Да, братец,- сказал Зайчик, остановившись,- опоздал на свой эшелон.

– На Ригу изволите?..

– На Ригу...

– Мы тоже: вон там офицерский... первый от паровоза...

– Да нет, туда далеко итти... дай-ка мне руку: я с вами устроюсь!..

Десять волосатых рук сразу протянулось к Зайчику, он уперся об закрай пола вагона и в миг очутился в знакомой, пропитанной особым солдатским душком тесноте, к которой за четыре, почитай, года привык не на шутку,- в углу на нарах лежали солдаты, Зайчик прилег к ним и скоро заснул спокойным ребяческим сном...

Да, так вот всегда и бывает!

Кому беда, кому еда, так уж устроено в жизни, а для нас с этой водополицы получилось вроде как праздник!

Утопло у нас всего человек полтораста, а чертухинских десятка два или поболе... Солдат, ровно гриб: смерть ногой счеканет, а грибник пройдет и головы не наклонит!

Пропали, дескать, без вести, неизвестно в каком таком месте!

Никто и не доискивался, кто да что, поставил только Иван Палыч крест в своем нарядном листу, тем и делу конец! Каждый же из нас в отдельности бог весть как рад был сам за себя и самому себе даже не верил, что сух вылез из бани!

Иван Палыч, когда перешли мы в резервы, первые дня два или три проснется в полночь, скинет штаны, заворотит до непотребства рубаху да сонный и ходит, как блаженный, по конюшне, пока его кто-нибудь не заберет под локотки да не уложит на нары или не вспрыснет холодной водой.

– Ишь ты, тьма те возьми, - скажет только Иван Палыч, очухавшись,грезится все, что тону иль купаюсь, и будто я не Иван Палыч, а семилеток Ивашка и будто перехожу за коровой Янтар-ный брод на Дубне, и вода корове только по муклышку, а мне по самое горло... хошь бы домой отпустили ..

– Все равно управют теперь молотьбу и без нас,- утешает его всегда Каблук или Пенкин,- поспеешь разве к пастушьей разлуке...

– Э-э... да на пастухов хоть одним глазком поглядеть... сам бы пошел в пастухи!

– Говорят, Иван Палыч, что наш командир подал рапорт, каждый, значит, на целый месяц поехал бы в отпуск, а по возвращеньи крест получил, да писаря его искурили...

– Известно: сукины дети!
– хмуро промолвит Иван Палыч.

Иван Палыч, два Каблучка, все Морковята да уж и много других, которых не упомню, пролежали первые дни в большой лихорадке, по ночам нас всех било под одеялом, в голову лезла разная чушь и нескладиха, а по утрам ходило все перед глазами кверх кувырком, котелок с кипятком словно на бок валился, и с языка подчас срывалось такое чудное, от чего и самому потом становилось чудно.

Один только Пенкин, казалось, ничем не страдал, лежал целые дни на матрасе, набитом пахучим сеном, и все время глядел в потолок, вставая только к обеду иль к чаю, да, не глядя ни на кого, что-нибудь отмочалит да обсмеет кого, от чего никому не обидно, а только в горле щекочет...

– Иван Палыч, - скажет вдруг Пенкин,- ты умный мужик или нет?

Иван Палыч заекает кадыком и не сразу ответит:

– Дураком родная мать не зывала!

– Ну, тогда отгани мне загадку...

– Ну?