Зашибись, ещё одна ранимая творческая личность на мою голову.

Одна сидит, чуть не рыдает — теперь второй туда же. Переродившийся в теле роскошной кошкодевочки алконавт с претензиями и неоцененный тупицами-современниками бестелесный разум научного гения. Охренеть компания.

Я вдруг почувствовал, что начинаю остро скучать по Диане. С ней, при всех ее загонах, как-то попроще было.

— Ну ладно, ладно. — Я читал где-то, что с психами лучше не спорить. — Фонд, так фонд. Проект, так проект. От нас-то ты чего хотел?

— Очевидно, по-моему. — Шарль тоже взял себя в руки. Если, конечно, такое применимо к бестелесному голосу. — Вы должны завершить проект.

— У-у-у. — Я аж расстроился. Не знаю, чего ждал, но точно не этого. — Слышь, друг. Сказать тебе, сколько всего я был должен в своем мире? Нет?.. Ну, неважно, всё равно скажу. Папе — не бухать. У него дед был алкоголик, горе в семье. Папа переживал, что у меня наследственность. Маме — жениться. Не знаю, зачем. Учителям — учиться. Ну, этим положено, у них работа такая. Начальству — работать. Тоже, в общем-то, объяснимо. Девушкам… чёрт их знает, женская логика загадка, но в основном денег и развлечений. И я тебе так скажу: я этим «должен» в своём мире нажрался по самое не могу. Только тебя не хватало. — Повернулся к тян: — Идём отсюда. Если он про долг ещё хоть слово скажет, меня стошнит.

Тян встала и подняла с пола рюкзак. Зачем-то распустила завязки и заглянула внутрь — видимо, сработала привычка проверить перед уходом, все ли взяла. И ахнула:

— Это не мой рюкзак!

Вывернула розовую косметичку наизнанку и вытряхнула на стол пачку носовых платков, упаковку влажных салфеток, какие-то таблетки и тёмно-синюю трубочку губной помады. Трубочка покатилась на меня. Я машинально прихлопнул ее ладонью к столу.

А Шарль ахнул:

— Что-о?!

Прозвучало так трагично, что мы с тян на всякий случай замолчали.

— Не может быть! — взвыл Шарль. — Этого просто не может быть!

Кажется, он собирался зарыдать.

— Жизнь, братан, такая штука, — торопливо вмешался я, — что в ней что угодно может быть. А ты о чём, вообще?

— Она унесла «Сансару»! — теперь Шарль уже однозначно рыдал.

— Кто унес? — не понял я. — Что?

— Эта! Сука! Унесла! «Сансару»!

А дальше полились раскатистые, нечеловеческие рыдания. Твою же мать, сколько всего мы услышали.

Что изобретение Шарля опередило свой век.

Что людей, способных его оценить, мало, а вероятность, что они встретятся на пути Шарля, ещё меньше.

Что ему много раз предлагали изменить творение. Упростить, исправить, сделать более лёгким для восприятия! Так, чтобы человек, который просто проходил мимо и случайно зацепился взглядом, понял — вот Шарль, а вот его творение. Ради них стоит жить. Чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому главному в мире — борьбе за освобождение челове… ох, сорян. Не то несу. Но смысл примерно такой.

— Так, всё! — не выдержав, оборвал рыдания я. — Ты гений, твое изобретение ещё гениальней, но, блин! При чём тут Диана? И что она такое унесла?

— Пепельницу, — сообразила тян. — Которую я забрала из офиса, помнишь? Она сделана в виде колеса Сансары.

— В их мире любят этот символ, — подтвердил Шарль, — считают, что он приносит удачу.

Не, ну в нашем мире сумасшедшие тоже встречаются.

Одна моя подруга в гороскопы верила, даже парней по ним подбирала. Когда знакомились, спросила, кто я по китайскому гороскопу. Я заявил, что Дракон, краем уха слышал, что год моего рождения — это год Дракона. Девчонка обрадовалась, потому что Дракон ей по гороскопу подходил. Я бы даже сказал, идеально подходил — переспали мы вечером того же дня, куда уж идеальнее. Потом встречались, мне всё нравилось, ей вроде тоже. А потом я ляпнул, что день рождения у меня первого февраля. Не знал тогда, что в хитровывернутой китайщине годы считаются по лунному календарю, и начало года у них не первого января, а когда получится. Год может и в конце января начаться, и в середине февраля. Подруга аж вздрогнула и лицом потемнела — как будто я признался, что на учете в наркодиспансере состою. У нее даже пальцы дрожали, когда по смартфону елозила, вычисляла там что-то. А вычислив, объявила:

— Ты Кролик! Боже, я так и знала. Я чувствовала, что мы никогда не будем вместе! — и разрыдалась.

Никакие доводы о том, что три месяца прекрасно жили и не парились, не помогли. С Кроликом она не может быть счастлива. Нам придётся расстаться. На меня же ещё и обиделась — как будто это я специалист по гороскопам и нарочно бедняжку обдурил.

Я поначалу психовал, аж бухать пытался с горя. А на второй день бухания вдруг осенило — да на фига мне эта дура сдалась? Чёрт её знает, что ещё в голову придёт. Скажет, что гороскоп велит без штанов ходить или с крыши прыгать, у неё не заржавеет. Ну и хрен с ней, пусть ищет себе правильного Дракона и ему мозги скипидарит.

О чем это я?.. Ах, да. Суеверия.

— Купим тебе другую пепельницу, — пообещал я, — такое колисеще, что КАМАЗ от зависти усрётся! Бычки собирать по всей галактике будешь, чтоб удача прям через край хлестала. Только выть прекрати.

— Ты действительно думаешь, что учёного моего масштаба могут беспокоить верования отсталого мира? — обиделся Шарль.

Я подвис.

— А… Э-э-э…

— Это не просто пепельница, — устало сказал Шарль. — Я вмонтировал в неё… скажем так, мозг созданного мною устройства. Крошечную, но очень важную деталь, без которой квазионный гипердефлоратор не будет работать.