— Ваше родовое имя, виконт? — спросил наконец Жора. — Кличут как?

— Димка.

— Виконт Димка — шикарно!.. Вот что, виконт, — улыбка исчезла с коричнево-худого лица Жоры. — Железный закон жизни — кто не работает, тот не ест. Арбуз, как деликатес, не в счет.

Димка нерешительно ухмыльнулся.

Но Жора-Бриллиант продолжал совершенно серьезно:

— Будешь работать на Жору — Жора не обидит. Советую заключить джентльменское соглашение.

— А что делать? — робко спросил Димка.

— Вечер утра мудренее — говорили мои предки. Вечером увидишь, — ответил Жора, оглядываясь на торопливые шаги.

Подошел паренек одних лет с Димкой — белобрысый, с облупленным носом. Мазнув светлыми глазами по Димкиному лицу, он вопросительно уставился на Жору.

— Олл райт, Валет, — успокоил тот. — Виконт — свой парень.

— Пять огольцов нашел, Бриллиант, — громко зашептал Валет, озираясь по сторонам. — А двоих вчера зашухарили.

— Вот тебе еще один. Виконт Димка. Знакомьтесь, джентльмены, — сказал Жора.

— Ну, лафа! — Валет засмеялся и, щелкнув пальцами, подмигнул Димке.

— И прошу джентльменов переодеться к обеду, — сказал Жора и тоже подмигнул Димке.

Сердце у Димки забилось сильнее: не часто в последнее время он слышал подобное предложение. «Определенно, этот Жора — молодец», — думал он, торопливо натягивая на голое тело солдатские галифе и гимнастерку.

— Потопали, брильянтики!

Жора повернулся на каблуках и пошел развинченной походкой, напевая:

В подвале портовой харчевни было прохладно. Откуда-то из задних комнат несло запахом жареной рыбы. По липкой клеенке ползали мухи. Но Димке казалось, что лучшего места в мире, чем за таким столиком, не найдешь.

— Никос! — Жора постучал костяшками пальцев о стойку. — Эй, Никос!

В дверях, расположенных за стойкой, показался тучный горбоносый владелец харчевни.

— А-а, Жора, заходи! — сказал он неожиданно тонким и равнодушным голосом. Время от времени он отдувался в висячие запорожские усы и вытирал полотенцем потеющую лысину.

— Никос, джентльмены хотят шамать, — показал на ребят Жора.

— Кефаль есть, чурек есть. Сам пива пьешь? — по-прежнему равнодушно сказал Никос.

— Роскошно! Прошу подавать.

— Платишь сейчас, — обронил Никос, поворачиваясь к дверям.

— Брильянтик мой, вы ведете пошлый разговор. Плачу вечером. За хранение багажа — тоже.

— Ну, ладно, — махнул полотенцем Никос и исчез в дверях.

От жареной кефали и белого чурека Димка совсем разомлел и с блаженной беспечностью слушал жаркий шепот Валета.

— Бриллиант — фартовый, — говорил тот, поглядывая белесыми глазами на Жору, разговаривавшего возле стойки с Никосом. — Он, знаешь, целую шаланду папирос увел. Здесь, у Никоса, лежат. Сегодня будем сбагривать по дешевке. Слышь?

— Ага, — дремотно сказал Димка.

Папиросы так папиросы, это лучше, чем шататься по базарам и голодными глазами высматривать — что некрепко лежит. За то, что продаешь папиросы, бить не будут. Недаром Костька говорил, что на юге житуха мировая. И Димке казалось — наконец-то его жизнь поворачивается к лучшему.

Тихо шелестели старые липы, просеивая сквозь листву крупные южные звезды. Под ногами гуляющих скрипел песок, перемешанный с морской галькой. Духовой оркестр второй раз кряду начинал играть «Марш Буденного».

Димка, с каким-то неясным, тревожным холодком в груди, шагал рядом с Валетом по аллее городского сада. Не то радостно от приподнятой атмосферы, которая царила здесь, как на всяком гулянье, не то чего-то боязно. В карманах у него было рассовано двадцать пачек папирос, двадцать первую он держал в руке. Так настоял Жора-Бриллиант: чтобы у каждого — «очко». Папиросы высшего сорта: желтые коробочки с белой надписью «Сафо». Шут его знает, как их продавать! Утренний оптимизм покинул Димку, и порученная ему коммерческая операция стала представляться все более трудной.

— А чего их сам Никос не купит, раз по дешевке? — спросил он наконец.

— Чудак человек, а кому он их продаст? Биндюжники «Сафо» не курят, — усмехнулся Валет. — Да ты чего дрейфишь? Только покажи — сразу расхватают.

Он подтолкнул Димку в плечо и показал в конец аллеи.

— Топай к шашлычной. У входа часы заметил? Там сойдемся в десять.

Над шашлычной поднимался синий чад, распространяя терпкий дразнящий запах пригорелого мяса и сала. Между столиков сновали девицы в белых передничках, держа в каждой руке по две кружки пива. Димка нерешительно пошел вдоль прохода, изредка покрикивая: