Шрифт:
— Ушел... — Вечеслова странно усмехнулась. — Савин на него жаловался?
— Откуда вы знаете? — вскинул брови Бурцев.
Вечеслова смотрела на него и молчала.
— Он не советовал уволить? — спросила она. — А вместе с Кахно — и меня?
Бурцев быстро взглянул на нее и, вдруг поняв, расхохотался.
— Ах, шут его возьми! — сказал он. — К себе хочет принять?
Вечеслова улыбнулась.
— Ну, этот номер у него не пройдет! — сказал Бурцев и задумчиво докончил: — Хотя с вагоном, конечно, надо разобраться... — Он еще раз взглянул на часы. — Что ж, поехали! Завезу вас и отправлюсь обедать.
Вечеслова слабо покачала головой.
— А это? — она приподняла сумочку. — Мне еще по магазинам надо побегать.
— Ну и что же? — Бурцев остановился.
— Нет уж, вы поезжайте, — мягко, но решительно отказалась Вечеслова. — А я пешком пройдусь. Вечером прошу к чаю.
Она кивнула и пошла к двери.
— Погодите, Эстезия Петровна... — Бурцев, внезапно смутившись и покраснев, полез в карман. — Возьмите... И выберите что-либо по своему вкусу. Я отнюдь не хочу быть вашим нахлебником.
Вечеслова без тени жеманности положила деньги в сумку и, еще раз кивнув, вышла.
Бурцев, не двигаясь, глядел ей вслед. Ему было не по себе: все-таки у нее куда больше такта, чем у него. Он направился к выходу, немного выждав.
«Брильянтик...» Гм... «Брильянтик...» — сказал он себе, медленно спускаясь по лестнице. — Определенно, я где-то слышал это...»
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Жора-Бриллиант, выставив ногу, критически оглядывал башмак. Лакированные джимми с узкими носками потеряли былое великолепие. Жора сплюнул на прибрежный песок и, сдвинув на затылок соломенную шляпу, взглянул на море.
Феодосийский залив в этот полуденный час напоминал вылинявший голубой ситец. Над ним — такое же линялое небо с раскаленным желтком солнца.
Жара. Тишина. Скука.
И мысли скучные.
Если благородный человек воздуха не может поддержать свою внешность — он переходит в разряд биндюжников. Морально жутко, но факт!
Идет тысяча девятьсот тридцатый год... Надвигается что-то большое и непонятное. Надвигается — и давит нэпача, давит Жору. Людям воздуха нечем дышать. Кончаются веселые времена...
Жора-Бриллиант был специалистом по рискованным операциям безболезненного отторжения частной собственности. И нэпачи были самым благодарным материалом для операций. Обходилось без лишнего крика. Но все течет, как утекают деньги. Был хороший нэп, так нет — им надо Моссельпром! Конечно, это тоже ценности. Но с другой стороны — тайное или явное присвоение общественной собственности слишком акцентировано в Уголовном кодексе. Тут не обойдешься без шумной известности. А Жора не любил рекламы. Хотя полностью избавиться от нее не мог.
В жизнь входили элементы неоправданного риска. Кошмар!..
Жора вынул серебряный портсигар с чужой монограммой и, размяв папиросу, закурил.
Лениво накатывалась мелкая волна. Лениво покачивались шаланды, с которых грузчики — красные спины, закатанные до колен штаны — перекидывали на берег арбузы. Лениво болтал задранными к небу ногами голый мальчик, разлегшийся ничком на песке.
Но вот, разбив сонное марево скуки, сорвался в воду арбуз, взметнул брызги и, медленно кружась, поплыл в сторону. Мальчишка насторожился. Потом вскочил и бросился в море. На шаланде засмеялись.
Мальчишка выбрался на берег и, одним ударом разбив арбуз, зарылся лицом в красноватую сочную мякоть.
— Завтракаете, виконт? — спросил иронически-участливый голос.
Мальчишка поднял голову и потянулся к своим лохмотьям, готовый вскочить и бежать. Но опасности как будто не было. Спокойно склонив голову и пощипывая щегольские усики, его оглядывал Жора-Бриллиант. Удовлетворенный осмотром, он опустился на корточки. Мальчишка был худой, незагорелый, лет тринадцати. Давно не стриженные темные волосы прилипли мокрыми прядями ко лбу. Серые большие глаза поглядывали все еще настороженно и недоверчиво. Нет, дядька вроде свой, хоть и одет шикарно — узкий пиджак в большую клетку, галстук-бабочка. И глаза смотрят насмешливо, но без угрозы...
— Отощали, виконт, — сказал Жора, бесцеремонно пощупав вялые бицепсы паренька.
— Ну, чего ты!.. — отбрыкнулся тот.
— С севера? — мотнул головой Жора, отпустив бледную руку мальчишки.
— Ага... С Питера.
— Фью-у... Один промышляешь?
— Сперва Костька был. Теперь — один...
— Кошмар...
Жора поднялся с корточек и, засунув руки в карманы, помолчал, что-то прикидывая в уме. Мальчишка смотрел на него и тоже молчал. Арбузный сок тонкой струйкой стекал по бледной руке. Подводило от голода живот. Но он не решался есть.