Он встревожен.

– Занята, наверное. Скоро перезвонит.

Успокаиваю его, а сам отмечаю: она ни разу не позвонила. Задержка рейса – два часа. Такая тишина для Маши несвойственна.

Сколько бы не прошло времени, не переживать за неё не выходит. Так уж бывает, один раз очаровавшись неземной хрупкостью и беззащитностью, трудно избавиться от пагубной потребности чувствовать себя нужным.

Набираю номер Михаила, как-никак, именно на него была возложена миссия её оберегать.

Вне зоны доступа.

Черт.

Происходящее мне нравится всё меньше.

Напряжение сына тоже сказывается.

– Дедушке, позвони, - прошу его, убирая сумку в багажник.

Как только на том конце провода принимают, я убеждаюсь – дело дрянь.

Заикающимся, звенящим голосом отец Маши сообщает: у неё воспалился аппендицит.

Они уже несколько часов в городской БСМП, но операцию так и не начинают.

Приехав в больницу, мы застаем привычно сдержанного мужчину орущим прямо посреди коридора. Он пытается воззвать медперсонал к правлению человечности.

– А вы не боитесь ругаться с врачом, который вышей дочери будет операция делать? – весело хмыкает медсестричка, которую мне больше сучкой назвать хочется.

– Да как вы…, - мужчина задыхается от негодования. – Я вам – скотам, деньги даю. Прошу её побыстрее прооперировать.

– Пусть кто-нибудь другой приедет. Мама или муж. Мы с вами не хотим…

Трудно объяснить, насколько дикими мне её слова кажутся.

Сколько бы грязи тебе не пришлось в жизни увидеть, когда она касается близких – зловоние от неё становится наиболее отвратным.

Прошу сына подождать меня поодаль, нечего ему слушать всё то, что я, скорее всего, удержать в себе не могу.

Подойдя к отцу Маши, прошу его с внуком домой отправляться.

Растерянность на лицах медперсонала меня радует.

– Сереж, - мужчина мне деньги протягивает.

Отрицательно головой качаю.

– Отвезите Колю домой. Он устал после перелета. Я буду вас в курсе держать.

Нам не пристало пользоваться служебным положением. Аттракцион – «а почему бы не посветить ксивой», я не любил никогда. Но страсть к отчаянному веселью и азарт, испытываемый от острых ощущений, никуда не делись.

Стараюсь сдерживать данные Сафи обещания, поэтому мне доставляет сладкое удовольствие ставить на место зарвавшихся, вероломных вершителей судеб.

Почему-то – вот уж загадка – оказывается, что свободные операционные есть, как и время у врачей «здесь и сейчас».

Спустя два часа Машу уже переводят в палату.

Снова набираю Михе. Результат идентичный.

Усталость подогревает злость на бывшего коллегу. Его жена в больнице уже много часов, и за всё это время он не соизволил найти время ей позвонить. Я, конечно, тот ещё специалист в семейных делах – последней, как и первой, девушкой с которой мне жить приходилось, была Маша. После этого я не испытывал желания повторить.

Отзвонившись сыну, уверяю его, что с мамой всё в порядке. В этот самый момент смотрю на неё через стекло в двери, отмечая по виду: «Всё в порядке» - преувеличенность.

Зачарованно разглядываю её лицо, отмечая пугающую, мелоподобную бледность.

Решаю с ней остаться на ночь, раз уж муж у нас призраком резко стал.

Умом понимаю – он может быть занят работой, но легче от этого не становится.

В палате она одна. Вхожу, тихо за собой дверь прикрывая. Разглядываю лицо изнеможенное и знакомое чувство жалости охватывает вмиг.

Утратить способность притягивать к себе неприятности она так и не смогла. Нехилый сгусток изысканных приключений. Даже стандартную операцию ей не смогли просто сделать.

«Ублюдки, конечно».

Сдавливаю переносицу, стараюсь успокоиться. Всё ведь уже хорошо. Чего я тогда вновь завожусь?

Посреди ночи, отойдя от наркоза, она несколько раз просит пить. Говорить ей трудно, поэтому прошу её не высказываться по поводу неожиданности в виде меня.