– Эта мысль пришла мне сегодня в голову ночью. Невеста уехала, картина была закончена. Я смотрел на полотно, понимал, что оно совершенно не похоже на то, что люди обычно ждут от меня. Небрежная акварель, пруд, качели на дереве, красное вечернее солнце. Раньше я дарил такие акварели тем, кому продавал дома. Но сейчас они десятками лежат в мастерской, и я не могу их никому показать. Потому что Мун не может рисовать акварелью. Потому что он – коммерческий художник, от которого ждут трешачка. Но есть и другая сторона медали. Эти акварели – это воздух, Алексон. И я хочу, чтобы их увидели. Просто увидели. Я уже готов заплатить вам, чтобы вы только сделали эту выставку. Полностью безымянную выставку об ангелах, о которой будут говорить не один месяц, я вам обещаю.

18 апреля, среда

Треверберг

Себастьян Хоул ждал детектива в своем кабинете. Профессор был дьявольски занят и не сразу смог выделить время для Акселя. Он смягчился после того, как прозвучало имя Карлина и упоминание о личном деле, связанном с Сарой. С Сарой, которая уже лежала в его клинике много лет назад, но с другим диагнозом и при других обстоятельствах. Грин чувствовал себя странно. Он не терпел мозгоправов после череды сеансов в армии, когда чуть не погиб и был отправлен в месячный отпуск на восстановление. Домой он тогда не поехал, остался при части, но до операций его не допустили. Мерзкий психиатр, специализирующийся на травмах и катастрофах, мучил его через день, пока не подписал дурацкую бумажку о том, что Грин пригоден к службе. Хоул не был исключением из общего правила.

Клиника Хоула оказалась огромным просторным трехэтажным зданием. На первом этаже располагался приемный покой обоих отделений (психиатрия, отделение лечения зависимостей), регистратура и кабинеты врачей, где шел внестационарный прием. Второй этаж – психиатрическая лечебница. Частная и жутко дорогая. Третий этаж – отделение лечения зависимостей. Администрация и кабинет владельца и главврача находились в соседнем небольшом здании. Саму клинику двадцать лет назад Хоул строил так, чтобы она оказалась на границе города, в его лесной части. Но сейчас Треверберг обступил ее со всех сторон, оставив лишь стометровую рамку из хвойного леса. Пришлось перестроить внутренний двор и разориться на забор по границе леса с его внешней стороны, чтобы больные могли гулять под хвоей, но не могли попасть в город. От поселка Художников до этого места было рукой подать. От места, куда он возил Энн, всего двадцать минут на мотоцикле.

Грин поежился. Через огромное панорамное окно он видел трехэтажное здание и думал о том, что люди, которые там лечатся, счастливы. Потому что хоть ненадолго они имеют полное право ни о чем не думать и ничего не решать. Их накачивают препаратами, за ними ухаживают, организовывают их досуг. Грин внимательно прочитал отчет по Хоулу и понимал, что его клиника – лучшая в Треверберге в своем профиле. И не только. Пациентов в нее везли со всех уголков Восточной Европы. Все знали, что здесь работает только высококвалифицированный персонал, что здесь используются только лучшие, самые надежные и безопасные лекарства. Фамилия Хоула уже давно стала знаком качества в психиатрии. И услуги его были недешевы, но Грин четко понимал, каким образом он расплатится с клиникой. Мирный уход Сары был для него важнее, чем собственное благополучие. Ей он был обязан всем.

Секретарша ответила на звонок шефа и ослепительно улыбнулась Грину. Он не заметил ее красоты, вежливого внимания к своей персоне и невинного флирта. Он просто кивнул, по старой привычке приготовил удостоверение и прошел в кабинет к профессору Себастьяну. Тот встретил его учтивой улыбкой.

– В следующий раз, детектив, когда захотите встретиться, говорите сразу, что вы от Карлина.

– Как он, кстати?

Хоул помрачнел, но через мгновение улыбка вернулась на его лицо. На вид ему было лет пятьдесят, но Аксель знал, что это не так. Деньги и любовь к жизни способны на чудеса. Себастьян выглядел как суперзвезда. Идеально подобранный костюм, рубашка без галстука, две верхние пуговицы расстегнуты. Каштаново-серебристые волосы зачесаны назад и лежат, будто их обработали лаком. Лицо гладко выбрито. Носогубные складки придают образу серьезности. Темная линия бровей безмятежна. Взгляд цепкий и лукавый. Особый взгляд психиатров, на который Грин в свое время насмотрелся. Карлин приехал в клинику несколько дней назад. Отсюда он позвонил другу, сообщил, что надо остаться и что телефон будет отключен, попросил не волноваться. Грин понимал, что Хоул скован медицинской тайной, но не мог не спросить. Прошло почти пять дней, и он должен узнать, когда Карлин вернется.

– Если все будет хорошо, я отпущу его в понедельник, двадцать третьего, – тихо ответил профессор Хоул. – Он сильный специалист и сильный мужчина, но то, с чем ему пришлось столкнуться, – это не измена жены. Это даже не смерть матери. Это противоестественная травма, проработка которой требует времени. Он слишком рано начал с вами говорить о работе, детектив. Его психика нуждается совершенно в другом.

Грин спокойно выдержал взгляд Хоула. Тот улыбнулся, отметив это.

– Благодарю за то, что говорите со мной на человеческом языке, – не удержался от комментария Аксель. – Обычно разговор с психиатром напоминает беседу двух глухих или немых.

– И часто полиции Треверберга приходится обращаться к моим коллегам?

– Чаще, чем хотелось бы. Доктор Карлин нас спасает. Он превосходно переводит с медицинского на полицейский и обратно.

– Карлин к вам скоро вернется. Но я бы попросил оградить его от этого расследования.

Грин промолчал. Он не мог выдавать психиатру внутренних процессов полиции, хотя тот явно располагал к себе. Правда же заключалась в том, что без Карлина они не могли до конца разгадать мотив Рафаэля, не могли составить его профиль. Они стали слепыми и глупыми котятами, которые тыкаются носиками по коробке в поисках мамки.

– Я бы хотел, чтобы вы взяли под свое крыло пациентку, которую уже спасали дважды.

Хоул изобразил удивление.

– Внимательно слушаю.

– Сара Опервальд-Смол. К сожалению, я не могу больше ее содержать в домашних условиях. Это опасно и для нее, и для окружающих.

– Сара? Простите, я забыл, что она ваша приемная мать.

Аксель сдержанно кивнул. При этом светлая прядка упала ему на лоб. Детектив не отреагировал на это, не сводя с собеседника блестящих глаз. Он чувствовал, что предает Сару, и при этом понимал, что так больше продолжаться не может. Сиделки отказывались работать с женщиной, погруженной в свои кошмары настолько глубоко, что они начали вырываться в реальность. Она слышала голоса, все время твердила о том, что нельзя оставлять детей без присмотра, плакала. Она перестала выходить из дома, но и в доме не чувствовала себя в безопасности. Она непрестанно звонила Акселю, и пришлось отнять телефон. С грустью он отмечал, что Сара уходит, пока в какой-то день не понял, что она уже ушла.