Открываю контейнер и заставляю себя проглатывать каждую ложку, лишь бы не объясняться сейчас перед ним. Он ждёт. Просто сидит и ждёт, смотря на меня в упор.

Выдохнув, дожёвываю салат и вдруг закашливаюсь, получая его членораздельное:

— Ты наелась? Мы квиты? Между нами ничего не было, не надо ко мне больше лезть, хорошо?

Аж пытаюсь сообразить, что сейчас услышала. Так…

— Ничего не было? В смысле… прям совсем ничего?

Парень отодвигается, словно я сейчас представляю угрозу.

— Да. Ничего не было. Поэтому, пожалуйста, отстань уже от меня.

Какой интересный мальчик.

Подаюсь вперёд, опять поймав себя на том, что засматриваюсь, разглядывая его шею.

— Точно "ничего"? Может, всё-таки "чего-то"?

Выдыхает, кивнув.

— Точно ничего.

Брови сами сдвигаются…

— А зачем ты сейчас меня накормил тогда?

Он задумывается, на миг задержав дыхание.

— Просто ты голодная, — говорит едва слышно и вдруг отводит взгляд, будто сам всё осознал и смутился.

А ещё его ладонь касается губ, хоть тот и одёргивает жест уже через секунду. Такой милый…

Улыбнувшись, отодвигаю контейнер на край и чуть подаюсь вперёд, оглядываясь и смотря, не подслушивает ли здесь кто:

— Я голая… — говорю ещё тише, — проснулась.

Мальчик сглатывает и не решается поднять взгляд, делая вид, что его левая лапка интереснее меня.

— Я к этому не причастен.

Прикусываю губу, улыбнувшись:

— Но ты похоже смотрел… — говорю наугад и похоже попадаю в точку, ибо этот мальчишка снова смущается, чуть покраснев.

— Ах ты малолетняя зараза! — улыбаюсь, сама не пойму чему.

— Мне вообще-то двадцать, — говорит брюнет, выдохнув, — и ты, видимо, думала, что мы с тобой переспали.

— А! Это, мол, ты себе позволил меньшее? И это вообще-то другое!

— Другое? — Выгибает бровь. — Я вообще себе ничего не позволял… — миленько оправдывается.

На самом деле, судя по всему, сама снова во всём виновата, но мне импонирует эта заячья невинность, смущение и наивность. Так что выношу приговор:

— Значит, ты смотрел. — И с моего выражения лица точно можно писать картину, назвав её "Довольная хищная лисица".

Отвечаю, будет шедевр.

— Я не… — явно пытается подобрать слово, закрывая глаза красивыми тонкими пальцами правой лапки, — не специально. Ты просто с ума сошла. Я десять раз пожалел…

— П…п. пожалел? — Аж бровь отъезжает в сторону.

Нормально вообще такое говорить?

Фыркнув, думаю извиниться за всё, встать и уйти наконец к себе, довольствуясь полученными ответами. Уже понятно, что пора к психотерапевту: я слетаю с катушек — это факт, так что строить из себя святую вообще нет смысла.

Не успеваю и слова вымолвить, как вдруг неподалёку от нас за свободный столик присаживается мой недодиректор и светит своей светлой головой, улыбнувшись.

Я замираю ещё раз, мысленно проклиная этого упёртого осла, и вдруг тянусь к замершей на столе левой ладони. Мальчик вздрагивает, но поддаётся и даёт мне утащить свою руку до середины столешницы.

— Ты знаешь, что чужое тело трогать нельзя? — Уточняет едва слышным шепотом.

И я прямо вижу, как Ронин-младший хмурится, пытаясь нас расслышать. Потому снова клонюсь к парню и, улыбнувшись, спрашиваю:

— Почему?

Брюнет вздыхает, чуть выдохнув, но всё же не выдёргивает кисть, просто смотря на мою покрывшую его ладонь.

— Потому что это нарушение чужих границ…

— Да что ты!? — Улыбаюсь более искренне. — Правда!?

— Да, — кивает, сжав губы в полосочку.

— Вау! Как интересно! И что с этим делать? По-моему, я вообще уже все нарушила.

Наконец отрывается от созерцания наших рук, точно потеряв ход странного диалога:

— Что нарушила?

И смотреть на него такого юного мне почему-то нравится… мальчишка — прям зайка, так бы затискала. Хотя обычно я западала на светловолосых (о, помяни душу мужа и дурную голову выискивающего нас Денисыча, с которым, к счастью, ничего не было).

— Твои границы. Поцеловала, — провожу подушечкой большого пальца линию вдоль, чувствуя, как рука под моей напрягается, — в машину села. Спала у тебя.

— Уху, — глухо соглашается, снова отводя взгляд, и аж вздрагивает, наконец узнав главного зрителя.

Дожидаюсь, когда вернётся ко мне.

— Так сколько? — Произношу уловками.

— Что “сколько”?

— Сколько тебе заплатить?

— За что? За обед? Да ничего не надо, я же сам…

Одергиваю, встречая едко брошенное Ильюшкино фырканье. И всё равно произношу очередную дурость, о которой, конечно же, пожалею: