— Приглядись к нему, он ранее где-то в самой Москве учительствовал, да вот попал под влияние. Конечно, дурак, что вовремя не разглядел яму, да только что теперь? Они у меня под приглядом, этот самый тихий, гляди, что и сгинет от голода. Один живёт, кабы чего не удумал, а мне потом отвечай.

— Плохо кормит политика.

— Ты присмотрись, ему же не политике учить, а другие знания давать.

Илья Саввич поговорил с Иваном Ивановичем, сошлись в цене. Плату назначил такую же, какую получали и другие учителя, но лавочник предложил ещё и место для жилья, небольшую каморку и столование. Довольный Свешников готов был приступить к работе сразу, но пришлось ждать, пока Илья Саввич уговорит дочь. К его удивлению, дочь согласилась сразу, и занятия начались. Лизавета относилась к учителю уважительно, как к любому взрослому человеку, усердие проявила необыкновенное.

— Удивительная девочка, — говорил Свешников отцу. — Столько вопросов, столько желания к познанию, всё впитывает с первого раза.

— Это не вредно для неё? — спросил Хрустов.

— Не понял?

— Для головы не вредно, не свихнётся от учёбы?

— Что вы! Знания делают человека выше, чище, благороднее.

— Это от чистых помыслов вы против царя пошли?

Свешников сначала немного растерялся, но потом сказал:

— От чистых. Если вы хотите, мы поговорим об этом, но, разумеется, без ребёнка, чтобы не смущать её.

— Что ж, давай поговорим.

Свешников рассказал много интересного, о чём Илья Саввич и не догадывался.

— Интересные сказки.

— И страшные. Это не песочные часы перевернуть. Чем больше размышляю об этом, тем больше сомнений. Вы не думайте, вашей дочери об этом я рассказывать не стану.

— Будь любезен.

Отношения к учителю у Хрустова не изменились. Он понимал, что во всём сказанном учителем есть рациональное зерно, но, как в любой сказке, попробуй разобрать, где ложь, а где намёк. Но в основном Хрустов остался доволен обучением дочери.

Однажды Илью Саввича снова потревожил урядник, пришёл в лавку и сказал Хрустову:

— Пойдём в участок, дело есть.

— На-ка, горло промочи, — лавочник налил уряднику водки.

— Всё к одному, давай.

Крякнув от удовольствия, вытер усы рукавом и кивнул:

— Пойдём, узнаешь кое-что интересное.

В участке он подвёл Хрустова к двери и стал слушать.

— Расскажите, господин Дамкин, ещё раз, всё по порядку, о чём вы хвалились в торговых рядах в присутствии сельчан.

— Это истинная правда! — воскликнул визгливый голос. — Ничего я не выдумывал.

И этот противно-визгливый голос стал подробно рассказывать про распутные действа с гражданкой Хрустовой Лизаветой, дочерью лавочника Хрустова. Он называл такие подробности, что даже урядник сначала покраснел, потом покрылся испариной.

— Хватит, — тихо сказал он и медленно открыл дверь.

За столом сидел сотский и допрашивал Дамкина, серую мышку улицы, которую, даже если и увидишь, не запомнишь никогда.

— Говоришь, распутничает Лизавета Хрустова, это в её-то годы?

— Она ничего выглядит, лет на двадцать пять, вся в соку, — говорил довольный Дамкин.

— Илья Саввич, сколько лет твоей дочке? — спросил урядник. — Скажи этому ловеласу, обрадуй.

Хрустов стоял онемевший от такой беспардонной лжи.

— Одиннадцать лет ей, — выдавил он.

— Слышал, Дамкин, девице только одиннадцать лет. За растление малолетних — тюрьма.

Дамкин сразу понял, что пощады не будет.

— Они, эти словоблуды, что придумали — ославлять порядочных девиц перед народом. Наговорят гадостей, а потом — отмывайся. Я сначала не поверил, что такие гадости творятся, думал, ну один случай — ладно, а тут жалобы пошли от достойных родителей. Никак не могли словить, а этот попался прямо в руки сотскому.

Дамкин сжался на табуретке, зыркая глазами по сторонам.

— Кто ещё обливает грязью честных граждан? — спросил урядник тихим голосом, но таким холодным, что Хрустову стало не по себе.

— Н-не, не знаю, — пробормотал провинившийся.

— Пороть! — рявкнул урядник. — Пока не вспомнит! Пять горячих, нет десять! Нет, пороть, пока всех не выдаст, а потом всем рассказать, пусть неповадно другим будет. Которых назовёт, изымать и допрашивать. Виноватых пороть, не смотреть на заслуги родителей, если таковые имеются!

Хрустов вышел из участка и, пошатываясь, пошёл домой — такая дикая подлость подкосила его. Дома он поставил перед собой коньяк и стал смотреть в окно и пить рюмку за рюмкой.