В обозе друзья узнали, что потери полка были очень большие. Много солдат попало в плен, значительная часть офицеров погибла.

— Подвезло малость, вырвались. Только Петрухе досталось, авось выживет, — пробормотал Васька, засыпая от усталости.

Полк, отступая, геройски бился за каждый окоп, неся огромные потери от превосходящих сил врага. Когда от полка осталось не более пятисот штыков, его пополнили седьмым и восьмым батальонами Туркестанского полка. Сводный полк упорно оборонялся, теряя силы. 11-я Сибирская дивизия, куда входил данный полк, потеряла две трети своего состава.

Родион вместе с полком переносил все тяготы и лишения. Когда было нужно, он стойко сражался в окопах, был приказ отходить, покидал окопы вместе со всеми, вместе с ним неотлучно был и Васька Конев.

Однажды на привале после очередного похода на врага Родион сказал другу:

— Надо было научиться ножом крутить, как Петруха, в окопах — знатное оружие.

— Он у одного черкеса научился ещё дома, часто на улице в драках крутил так.

— Что? И людей резал в драке?

— Про людей не слыхивал, но страху нагонял будь здоров.

Судьба хранила их, как и тех немногих, кого пощадила пуля, до

кого не дотянулся штык. А на сборном пункте их, оставшихся в живых, оказалось чуть более пятисот человек из четырёх тысяч. Усталые, осунувшиеся, голодные, они уснули прямо на сборном пункте.

Но на этом война для них не закончилась. Остатки полка передали в пополнение 43-го Сибирского полка, и всё началось сначала, потому что немцы опять свой удар обрушили на 11-ю Сибирскую дивизию.

В результате Праснышского сражения первоначальный состав 41-го полка был практически уничтожен, кроме нескольких солдат, которым повезло пройти эту «мясорубку», среди них был и Родион Цыганков.

За эти бои Родион был награждён Георгиевским крестом четвёртой степени.

После таких кровопролитных боёв 41-й полк потерял всех бойцов, хотя было ещё много сражений. Родион Цыганков заработал второго Георгия третьей степени, участвуя в вылазке разведчиков у деревни Боровая, где по собственной инициативе дерзкой атакой выбили они немцев за реку Неман и освободили деревню. Непосредственно в самой атаке он не участвовал, поддерживал точным огнём из схрона, пристрелив несколько офицеров. Оставшиеся без руководства солдаты с испугу отступили: форсировали реку, на чём пришлось. Из деревни, которую они освободили, Васька принёс несколько кружков домашней колбасы и сыру.

— Ловко ты щёлкал их, где так насобачился? Вот бы мне так, — сказал Васька. — Без офицеров немцы — не вояки.

— Зачем тебе стрелять, когда ты по-ихнему брешешь складно, крикнул чего — и готово.

Потом война превратилась в редкое постреливание с обеих сторон, в окопах стали появляться агитаторы, которых Родион никогда не слушал, каждую свободную минуту он думал о родных. Никогда так надолго он не оставался без брата. Вспоминал тайгу, походы к карагасам, и на душе становилось теплее. Нестерпимо хотелось домой, в деревню.

Для всех солдат пребывание на передовой стало утомительным, вот люди и стали прислушиваться к «говорунам». Некоторые принимали эти речи близко к сердцу, другие матерились, третьи, совсем бесшабашные, ходили в окопы к немцам покурить и выпить шнапса. Поначалу это показалось дикостью, но потом всё больше бойцов желали испытать себя и принимали в этом участие. Дисциплина в армии стала разваливаться на глазах. Родион смотрел на всё это со стороны, он словно его друг Оробак, когда не хотел говорить, замыкался в себе и словно никого не слышал. Ему что-то говорили, о чём-то спрашивали, а он словно не слышал ничего и делал вид, словно первый раз видит собеседника.

После Февральской революции полк превратился в базарную толпу, половина которой сочувствовала революционерам, другая категорически была против. А в середине лета полк и вовсе расформировали.

Родион сразу направился домой, стараясь нигде зря не задерживаться, однако везде были толпы народа, уехать на поезде не было никакой возможности. Они с Васькой Коневым кое-как пристроились к воинскому эшелону, следовавшему в Новониколаевск, а там было уже попроще. Через неделю Родион прощался с другом Васькой в Канске. А на другой день утром Родион сошёл на перрон в Тайшете. Одноэтажный вокзал с резными наличниками и шпилем на крыше, был таким родным и желанным, что у Родиона навернулись слёзы. Он присел на скамеечку и какое-то время смотрел, как снуют люди по перрону, посвистывают паровозы в депо, покрикивают извозчики. Не слышно ни стрельбы, ни криков. На душе стало спокойно и тепло. Родион встал и огляделся: нужно было ещё добираться до деревни, а это более полусотни вёрст. Постояв ещё немного на перроне, Родион направился на Первую Зелёную улицу, надеясь найти Хрустова — он-то поможет доехать до дома. Лавка Ильи Саввича выделялась среди других размером, она была больше других, и крыльцо у лавки было резное — работа братьев Никитиных. Приказчик в лавке был незнакомым, и сказать, где находится хозяин, отказался категорически. Родион уговаривать не стал, а направился прямо домой к Хрустову. Возле церкви сел на скамейку и решил немного отдохнуть и посмотреть, что же переменилось здесь за три года, которые он был на фронте.

Возле церкви толстым слоем лежала пыль, превращающаяся после дождей в жидкую грязь, по которой невозможно было пройти. Тротуары, сделанные одновременно с храмом, были наполовину разломаны колёсами от телег. По периметру площади поднимались молоденькие тополя, набирая силу и стремясь вверх. Несмотря на будний день, возле храма толкались люди, по улице носились пролётки, покрикивали кучера.

«Словно и не уезжал, — подумал Родион и улыбнулся, — теперь-то всё наладится».

Он встал и решительно направился через площадь к знакомому дому на Первой Зелёной улице, что была сразу за церковью, к дому, где жили Хрустовы.