— Здравствуй, Евсейка, долго ждал тебя, думал, совсем не придёшь. Здравствуй, Родька, ты где пропал? — Старик по очереди обнял братьев. — Где твоя жёнка? Показывай! — Родион недоумённо посмотрел на старика.

— Эликан всё знает, показывай.

— Лиза, иди сюда. — Когда Лизавета подошла, Родион добавил: — Вот моя жена.

— Хорошая жёнка, молодец, не зря не хотел наших девок брать в жёны.

— Рано было жениться, — смутился Родька.

— Хорошая девка. Родька, тебя вместе с твоей жёнкой зовёт шаман. Оробак отведёт. Шаман говорит, что хочет на тебя посмотреть и что-то сказать.

— Это далеко?

— Один день на оленях, доедете.

— Хорошо. Эликан, а где Оробак?

— На охоте, вечером придёт, тоже ждёт тебя.

— А это кто? — спросил Родион, увидев подростка с берданкой.

— Это мой внук Улуской, разве забыл? — удивился старик.

— Он маленький был, а теперь смотри — охотник.

Улуской смутился и скрылся за жилищем. Вышли женщины и позвали Лизу в чум, чтобы не мешала мужчинам. Вскоре в котлах уже варилось мясо. Лиза вышла из чума, переодетая в халат по-карагасски. Она растерянно улыбалась, разглядывая свой новый наряд, особенно ей нравилась шапка с мордочкой, а также унты, расшитые бисером.

— Так и пойдёшь к шаману, он сказал нарядить тебя так, — сказал Эликан.

Залаяли собаки, из леса вышел Оробак с косулей на шее. Бросил её на землю перед чумом — женщины тут же принялись за работу: для гостей надо свежее мясо.

— Здравствуй, Оробак, всё охотишься? — поприветствовал Родион. — Мы вот зашли ненадолго, пустишь?

— Будь долго, ты хороший гость, совсем давно не был, говорили, на войну ходил?

— Ходил, теперь пришёл назад.

— Война — это совсем плохо.

— Верно говоришь. Как ты поживаешь?

— Ничего поживаю. Сына только нету, жена всё девок таскает, выгоню, однако.

— Девки — это плохо? — спросил Родька.

— Помогать некому, когда старый буду, кто кусок мяса даст? — улыбался Оробак.

— Лиза, иди сюда, — позвал Родион. — Вот, Оробак, моя жена Лиза.

— Ты сюда совсем пришёл? Надо чум ставить.

— Не надо, у нас есть свой чум, — улыбнулся Родион. — Вот Лиза просила показать ей, как вы тут живёте. Говорит, хочу посмотреть, как Оробак поживает.

— Посмотрела? Вот мой чум. — И охотник указал на чум, где переодевали Лизу.

— Посмотрела, — смутилась Лизавета.

Ей было удивительно, что все мужчины, которые прибыли сюда из деревни, были будто родными здесь: все с ними разговаривали, смеялись, показывали разные безделушки.

— Вас здесь все знают? — спросила Лиза мужа.

— Гришка только в первый раз, смотри, как всё разглядывает.

— Как и я.

— Я тоже смотрел во все стороны, когда первый раз пришёл сюда.

— Красиво здесь: все горы в снегу, как под одеялом.

— Летом ещё лучше, правда, комаров много, но если поближе к реке сидеть, то ничего, терпимо.

— Я бы не смогла здесь жить, наверное. — Лиза посмотрела на чумы.

— А со мной?

— Только с тобой. А где олени?

— Где-нибудь неподалёку, где снег помельче. Увидишь ещё.

Только через день Оробак повёл гостей к шаману. Отправились они на оленях. Поначалу Лиза боялась садиться на животное — женщины в стойбище прыснули в кулак. Эликан строго взглянул на них, и смех мгновенно притих.

— Иди сюда, — позвал он Лизу. — Посмотри оленю в глаза. Разве можно с такими глазами делать худо?

Лиза увидела виноватые глаза животного, и от этого ей стало немного стыдно. С помощью старика она уселась на оленя и посмотрела на мужа.

— Хорошо, привыкнешь, — сказал Эликан и пошёл к костру.

Евсей присел рядом и стал смотреть на огонь.

— Шаман сказал Оробаку, когда он вылечит белую женщину, духи подарят ему сына. Вот он и поторопился в дорогу.

— Лиза вроде бы не болеет, — сказал Евсей.

— Шаман сказал привести. Он знает всё. Помнишь его — вы к нему ходили?

— Улубек, кажется, — вспомнил Евсей.

— Верно, Улубек, хороший шаман, зря не скажет и не позовёт. Расскажи мне, Евсей, что там у вас хорошего? Люди говорят, что только плохое осталось, верно это? На суглане я ничего не сумел узнать, а что услышал, то совсем не понял.

Евсей рассказал, что знал о событиях в Тайшете и округе. Передал, чем это может закончиться. Рассказал об опасениях Хрустова, который боялся, что новые власти могут запретить индивидуальную торговлю.