— А Божьего суда не боишься?

— На мне грехов — что на собаке блох: одной меньше, одной больше — невелика разница. А если и пристрелят где, так ещё и лучше: я не цепляюсь за жизню такую.

Петруха не спал всю ночь. Он вспоминал, как было на фронте; тяжело, но понятно — а здесь чего? Теперь и на нём, Петрухе, грехов хватает, никогда он уже не сможет отмолить свои грехи. Самое страшное в жизни, оказалось, глядеть в глаза бывшему другу, к которому ты пришёл с подлостью. Как посмотрел Родион — лучше бы убил на месте.

Петруха сел у окна, закурил и стал вглядываться в звёзды, словно пытался там найти зацепочку, хоть небольшое оправдание своей жизни за последнее время. Только ни одна звёздочка не подмигнула ему и не подарила надежду.

Утром, едва стало светать, к дому Полякова подогнали три солдатские повозки. Деревенские мужики встали немного в стороне от них и ждали, когда незваные гости выйдут. Братья Никитины, Еремей Трухин, Кирьян Лисицын стояли вместе, Маркел — чуть поодаль, Родион пристроился возле своих ворот, прислонившись к столбу. Солдаты медленно выходили из избы, собирались возле саней. Когда последний, Петруха, вышел, Маркел сказал:

— Садитесь и уезжайте — никто вас не тронет, но забудьте дорогу в нашу деревню.

Сани понемногу заполнились, повозки медленно тронулись. Только один Петруха шёл пешком. Дойдя до Родиона, он кивнул своим:

— Езжайте, я догоню.

Остановившись, посмотрел в глаза бывшему сослуживцу и сказал:

— Прости меня, Родион Митрофанович.

Родион не отвёл взгляда, но и ничего не ответил.

— Что ты всё молчишь? Тебе легко молчать, ты всегда молчишь, даже когда нас на войне убивали, все орали, а ты молчал! Да пристрели ты меня, только не молчи! — Петруха опять упал на колени. — Прости меня ради всего святого! Слышишь, прости!

— Бог простит, — холодно сказал Родион.

— Ну, хоть так.

Петруха поднялся с колен, отряхнулся, посмотрел на всходящее солнце.

— Я рад, что у меня в жизни был такой друг, — сказал он, повернулся и поднёс руку к виску.

Раздался хлопок. Петруха упал лицом вниз, раскинув руки, из ладони выскочил маленький дамский пистолетик, которым только и можно было, что пугать. Петруха носил его, привязывая к ноге, чтобы можно было доставать через карман. Родион подошёл к бывшему другу, перевернул его лицом вверх. В открытых глазах была только тоска. Подошли мужики узнать, что же произошло. Родион прикрыл глаза Петрухе и попросил братьев Никитиных:

— Соберите ему гроб, негоже так закапывать.

— Твой знакомый? — спросил Маркел.

— Воевали вместе.

— Вот оно что. Теперь всё понятно. Я помогу могилу выкопать. Где будем рыть?

Родион подумал, а потом указал место на бугре подальше от деревни. Копали яму вчетвером, постоянно меняясь: земля поддавалась только кирке, и та отскакивала, отбивая небольшие куски. К вечеру могила была готова, пусть не совсем нужной глубины, но достаточно, чтобы достойно закопать гроб. Из деревни показалась лошадь, которую вели в поводу, на санях стоял свежевыстроганный гроб с забитой крышкой.

Братья, Иван с Семёном, вдвоём подняли его и поднесли к краю могилы.

— Обскажи, кого хоть хороним? — попросил Маркел.

— О нынешних подвигах не знаю, но довелось мне воевать с ним. Пулям не кланялся, спина к спине в рукопашной стоял, надёжный был друг. Только видишь, как жизнь сломала его, не посмотрела на былые заслуги. И я отдаю почести тому, которого знал тогда, на войне, его хороню. Вот моё слово.

Закапывали без Родиона, он сидел и смотрел на куски земли, летевшие в яму, и думал, что, может, стоило забрать этот маленький пистолетик, и не давать случая осудить себя. Только всё больше при ходил к мысли, что если бы ему, Родиону, оставили такой шанс, он был бы благодарен за это.

Домой Родион пришёл в сумерках, долго отскабливал землю с валенок, потом вошёл в дверь, разделся.

— Лиза, мне бы умыться, — устало попросил он.

— Я сейчас. — Она поставила на табуретку таз и набрала в ковш тёплой воды из чугуна, стоявшего на печи.

Она поливала ему на руки, на шею, потом подала полотенце.

— Родя, садись, я приготовила ужин. — Она сняла полотенце со стола.

Вместе со снедью на столе стояла бутылка с водкой. Родион налил себе полный стакан и выпил, едва закусив капустой. Потом долго сидел и молчал.

— Он сам себя убил? — спросила Лиза.

Родион долго молчал, словно не слышал вопроса, а потом повернулся к жене и сказал:

— Это совесть его убила. Постели мне, Лиза, что-то притомился я.

Неделю Родион валялся в жару, впадал в забытьё, «воевал» в беспамятстве, кричал кому-то что-то несвязное, вспоминал и Петруху Мамаева. Через неделю ему стало легче, и вскоре он стал выходить на улицу. Через месяц Родион оправился, занялся своими обычными делами. Только Лиза заметила, что седых волос на висках у мужа изрядно прибавилось.