Разумеется, Гу Юнь понимал, что Чан Гэн притворяется, но поскольку на беднягу действительно свалилось несчастье, считал неуместным его осуждать. Он обнял Чан Гэна и ласково похлопал по спине. Затем накинул на него теплую накидку, укутал и они прошли через ворота в поместье.

Когда входная дверь открылась, сквозняк с улицы разбудил птицу, спавшую в клетке у окна.

Птице как раз снился хороший сон. Проснувшись в скверном настроении, майна задрожала от ледяного ветра и выругалась:

— Вот бесстыдники! Насмерть заморозите! Га!... Га-га!... Счастья и исполнения желаний! Цветы прекрасны и луна полна! [2] Успеха в делах и достатка!

Гу Юнь опешил.

Они с пернатым небожителем долго играли в гляделки, пока птица не прикрылась стыдливо крылом. Похоже, эта тварь прекрасно понимала, насколько жалко выглядит, и не смела больше смотреть ему в глаза.

Чан Гэн рассмеялся. Судя по всему, великий маршал Гу оценил покорность птицы.

— У тебя щеки покраснели от холода, — заметил Гу Юнь, сжав его подбородок. — Ты нанес себе ножевое ранение, потерял должность, чему ты радуешься, а? Немедленно переоденься.

— Да у меня словно гора с плеч упала. — Чан Гэн многозначительно усмехнулся, а затем развернулся и отошёл переодеться в сухую одежду. Он сел у окна, поймал птицу и погладил ее по хохолку. Несчастное пернатое дрожало в страхе за свою жизнь. — Слушай, Цзыси, а если Ху Гээр — моя настоящая мать, то кто тогда отец?

Гу Юнь отмахнулся:

— Не говори ерунды.

Чан Гэн беззаботно рассмеялся.

— Он не может быть варваром, иначе бы бежал вместе с ней. Но его явно многое связывало с Ху Гээр. Скорее всего, он помог императорской супруге организовать побег, а затем взял под контроль шпионов варваров в столице и во дворце... И лишь во время осады столицы он выдал себя.

Как и Шэнь И, он намекал на мастера Ляо Чи, которого застрелил собственными руками.

Гу Юня не особо это не особо волновало:

— Ты про дунъинцев? Они не бывают настолько высокими. Но если ты однажды превратишься в уродливого пророчащего несчастья монаха, нам точно придется расстаться.

Чан Гэн молча улыбнулся.

— Пойду распоряжусь, чтобы приготовили отвар из имбирного корня, — сказал Гу Юнь. — Смотри не простынь.

Чан Гэн встал, засунул птицу обратно в клетку и закрыл ее черной тканью. Затем он, явно с дурными намерениями, бросил:

— Есть и другие способы согреться. Иди сюда!

Тем временем посла варваров привели с допроса в неприступные стены императорской тюрьмы и бросили в темную камеру.

Когда он повернул голову и посмотрел на Шэнь И, у того дрогнуло сердце.

Посол варваров с усмешкой напевал народную песню:

— Как чиста ее душа, даже ветер с Небес целовать края ее юбок готов...

Его народ давно жил в степях, поэтому обладал чистыми и сильными голосами. Голос посла звучал низко, словно он пытался перекричать сильную метель. Его пение напоминало печальный волчий вой в конце жизненного пути и надолго западало в душу.

Шэнь И нахмурился, но ненадолго задержался, чтобы послушать. Он чувствовал грядущие перемены.

В золотых коробочках тяжелой брони патрульных тихо горел цзылюцзинь, отчего вокруг образовывалось небольшое фиолетовое световое пятно. Пар пробивался сквозь снег и лед, чтобы развеяться в одно мгновение. Степи, лошади, примитивные варварские мечи, копья и стрелы слились воедино, чтобы застыть в тени железных марионеток и тяжелой брони.

Шэнь И показалось, что на его глазах эпоха катится к своему закату.

Впрочем, сентиментальный порыв продлился недолго. Вскоре он пришел в себя... Если догадки Гу Юня верны, среди восемнадцати племен действительно могут быть разногласия. Нельзя упускать удобный момент для атаки — скорее всего, в ближайшее время на севере и так начнется война.

Шэнь И кружил вокруг тюрьмы и собирался отправиться восвояси, когда рядом мелькнула светлая тень. Вспышка была настолько неожиданной и ослепительно яркой, что в глазах зарябило. Если бы не отточенные на поле боя инстинкты, он бы вряд ли что-то заметил.

Шэнь И подал знак ничего не подозревавшим стражникам и во главе отряда с гэфэнжэнем в руках вошел внутрь. С каждым шагом его охватывал ужас. В пустой тюрьме стояла невероятная тишина, а два тюремщика возле пустой камеры неподвижно замерли — один лежал, а второй сидел. Присмотревшись повнимательнее, Шэнь И вздрогнул.

Холодок коснулся затылка. Когда он, повинуясь инстинкту, замахнулся гэфэнжэнем, тот рассек лишь воздух.

В ушах зазвенело, словно лезвие задело что-то очень легкое. Тогда Шэнь И без оглядки бросился вперед, добежал до поворота и подпрыгнул. Ногами он уперся в стену, развернулся и схватил нарушителя за край одежды. Он потянул вниз и накидка, скрывавшая лицо беглеца, спала — это оказалась Чэнь Цинсюй.