Все примечала боевущая бабка Секлетинья, приметила и безысходную печаль милой внучки. Подкатилась медовым колобком к Зубихе:

— Ксения Игнатьевна, хошь — вылечу сына? Если породнимся…

Согласилась Зубиха — охота под старость лет внучат понянчить. Бабка Секлетинья передала ей поллитровку с крапивной настойкой:

— По стопке три раза в день…

Свадьбу сыграли под Рождество. На дворе стоял трескучий мороз, а в избе Зубихи было жарко, как в Африке. Ксения Игнатьевна учла предыдущие промахи — не пожалела табака и куриного помета! — бражка получилась сверхъядерной. Терентий сломался на десятой кружке. Бабка Секлетинья закуролесила на тринадцатой:

— Никто меня не перепьет, кроме Ельцина! Вот кого бы мне по молодости в мужья, славная парочка была бы… — И, кося лукавым глазом на радостную внучку, замельтешила перед трезвым Васей Зубом. — От судьбы не уйдешь, Капитан. Выходи в круг, покажи свою флотскую удаль! — вращая пропеллером березовую клюку, поплыла по горнице павой.

Гармонист улыбался и старался от души. Даже разнесчастная Нина Хромова, повязавшая безволосую голову платочком, пригубившая чуть-чуть брусничного ликера, не усидела — закрутилась касаткой вокруг легкого на ногу мимолетного ухажера.

— Ничего, девка, нарощу тебе кудри! — похвасталась бабка Секлетинья, любуясь на статную ленчанку. — Лучше прежних будут. И жениха найдем, не хуже Капитана.

Сдержала слово: топленое масло, луковый сок да еще какая-то травка — помогли. Через год сосватал Нину Хромову настоящий капитан дальнего плавания и увез из деревни во Владивосток.

Появился он на свет в праздник пушистых подснежников, на кедровом островке, опоясанном коварной топью, чахлыми березками и корявым голубичником.

Около норы весело тинькает ключик. Еще недавно лисенку из него так сладко лакалось! Проворные струйки, извиваясь, скользили по шатким камешкам и манили в дальние дали. С любопытством разглядывая свое отражение в текучем зеркальце, он озорно шлепал лапкой по хрустальной воде и тоненько хихикал. Еще недавно была у него сестрица. О, как они славно резвились! Бегали наперегонки, играли в прятки, подкидывали вверх куколки от прошлогодних шишек и ловко ловили. По кромке топи, где источает мед буйное разнотравье и гонит к небу лиловые стрелки ушастая черемша, охотились на мышей. Нагулявшие на припрятанных кедровых орехах жир, эти бусенькие пискуньи прямо таяли на зубах! От вкусных воспоминаний у лисенка потекли слюнки.

Отец исчез еще до рождения лисят. Куда он делся, не знает даже мать. Если не погиб, нашел себе подружку помоложе и покраше? Нелегко старой лисе выкармливать потомство в одиночку. Слух и нюх уже не те, ослабло зрение.

Она возвращалась с охоты обычно под утро, выплевывала на притоптанную щенячьими лапками рыжую хвою еле живого рябчонка или крота: лисята накидывались на добычу — долго мучали ее, а потом съедали. Бородатый филин жадно пялился с мохнатого кедра на щенячий пир и злобно точил крючковатый клюв о толстый сук. Старая лиса, поглядывая на него, предупреждающе рычала.

Сегодня ночью, когда она ушла на охоту, расшалившаяся сестрица, забывшись, отбежала слишком далеко от норы и тут же попала филину в когти. Ее жалобный плач распластал надвое лесную тишину и растаял в лунной мути. Лисенок от страха забился в дальний глухой отнорок и затаился. Упадет ли сухая ветка с дерева, облетит ли кора с трухлявого пенька — замирая, прислушивался: не мать ли вернулась?

Беда в одиночку не ходит. В эту же ночь, а вернее утро, старая лиса не вернулась.

Охота была долгой как никогда, но удачной. Выследила довольно крупного зайчонка-настовика; половинку тушки съела, остальное несла лисятам. Путь ее лежал мимо солонца. На сумрачный лес струилась радостная заря. Крошечные поползни, порхая, зависали низко над пахнущей цветущим баданом землей и склевывали падающие с ветвей багряные зерна росы. Бесхвостые сеноставки на каменных россыпях, готовясь к солнечной косовице, старательно умывали свои заспанные мордочки, черпая мохнатыми ладошечками прозрачную воду, собравшуюся за ночь в ложбинках источенного ветрами сланца.

Перекликаясь, сеноставки пронзительно попискивали, надменно поглядывали на незваную гостью, готовые в любой момент юркнуть в гнездовую дыру между камнями. Старой лисе так захотелось отведать соли, что она, забыв о ждущих ее голодных лисятах, бросила добычу под ольхой и бесшумно нырнула в выбитую изюбриными копытами ямину. Не успела лизнуть покрытое белым кристаллическим налетом дно — из хвойной гущи стоящих неподалеку сосен громыхнуло. Вгорячах сделала несколько прыжков к знакомой ольхе и распласталась на мху, мелко подрагивая.

По круглым поперечинам, прибитым к стволу одной из сосен, спустился охотник. Вот уже несколько ночей он ходит на солонец караулить изюбрей, но олени не появлялись. Цепко оглядел на убоине тронутый линькой клочковатый мех, пошел было и опомнился: «Отпугнет падаль зверя, потеряю солонец…»

Лукаво подмигнул самому себе:

— Накормлю-ка я свою крикливую женушку лисятинкой…

Добравшись до речки, освежевал старую лису, ополоснул от шерсти куски мяса в проточной воде, а шкуру сунул под колодину.