Почуяв дикого зверя на своей территории, Полкашка, не обращая внимания на окрики хозяина, свирепо грыз дверь дровяника и надоедливо гавкал.

— Цыть, досада! — не выдержал тот и в сердцах огрел ослушника веревкой. Кобель соколом перемахнул через обомшелый забор и кинулся наутек. От несправедливо нанесенного оскорбления обидчивый Полкашка заугрюмел и смотрел теперь на хозяина исподлобья. К дровянику и близко не подходил — там на гвозде около двери висела знакомая веревка.

Обзывая лисенка обжорой и дармоедом, охотник покорно ловил мышей плашками, стрелял из рогатки воробьев, хмурился и бурчал:

— Не было печали, черти накачали. Устроить ему побег, что ли?

Проницательная жена быстро разгадала тайное намерение

мужа.

— Не вздумай лисовина куда сплавить. Церемониться не буду… Терпи до осени. Там школьникам отдадим. Не жилец он теперь в лесу.

— А воротник?!

— Обойдусь. Работу ищи! Охотиться да удить — век ничего не будет.

От скудной кормежки лисенок совсем захирел. Культя не заживала. Безысходная тоска по родной сторонке терзала сердце. Вспоминались мать и сестрица. Мерещилось, что они живы и ждут его на заветном кедровом островке. Сидят около уютной норы и выплаканными от горя глазами всматриваются в туманную даль. А вокруг переливчато пересвистываются седые рябчики, смирные зайцы с хрустом стригут душистые травинки в солнечных зарослях, и над проворным ключиком свесились до самой воды сахаристые гроздья черной смородины.

Лил дождь. Ходил ходуном Байкал. Ветер с грохотом трепал жестяную крышу дровяника. Лисенок метался туда-сюда под раскаты грома, ненавистная цепь, связанная посередине вязочкой, глухо звякала. Много раз он пытался вырваться на волю. Разве перегрызешь железо? Вот опять вцепился — и попал на вязочку…

Волоча по щепью обрывок цепи, тщательно обследовал дровяник. Выхода на улицу не оказалось. Взялся за подкоп.

Вылез наружу еще до рассвета. Дождь кончился. Ветер бессильно свесил с умытых деревьев свои мокрые зеленые крылья. Убаюканный тишиной, Байкал едва шевелил плавниками волн. Деревня Ангарские Хутора крепко спала, лишь кое-где, нарушая обманчивый вселенский покой, вскрикивали петухи. Волоча обрывок цепи, беглец прокрался по огороду к изгороди, проскользнул между жердинами и шмыгнул через шоссе к темнеющему лесу.

Полкаша вырос перед ним как из-под земли. В мгновение ока подмял под себя, изорвал в клочья ухо и схватил за горло, но жесткий ошейник и обрывок цепи мешали мстительному кобелю сомкнуть челюсти. Лежа на спине, лисенок инстинктивно подобрал к груди задние лапки и чиркнул врага — острые когти правой вспороли Полкашке брюхо, как осиный пузырь.

Душераздирающий визг будто ветром сдул хозяина с постели. Спросонья цапнул фонарик с тумбочки, кинулся, в чем был, на шум. Увидев набитую рыжей шерстью пасть умирающего Полкашки, догадался, что к чему.

— Тихоня культяпый… Угробил собаку…

Ухватил кобеля за хвост и уволок в ограду. Заглянул в дровяник, удостоверился — пусто.

Кое-как оправдался перед женой, что он тут ни при чем — лисовин сбежал по воле случая.

Хоть и был потрясен охотник бесславной кончиной Полкашки, его так и подмывало облегченно улыбнуться: не надо больше ловить мышей и стрелять воробьев, извиняться перед соседями за разбитые окна.

Беглец скакал и скакал на трех лапках встречь заре, волоча за собой обрывок цепи. Вскоре уткнулся в речку. Торопливо утолив жажду, переплавился на другой берег и затаился под раскидистой пихтой.

Тут же прилетела вездесущая пепельно-оранжевая кукша, села на соседнюю березу — кровь почуяла. Прыг-скок по веткам, вертит головенкой, высматривает: кто под пихтой прячется?

— Пиу, пиу…

Лисенок недовольно рыкнул: убирайся, предательница, не ворожи беду!

Вспорхнула, полетела — поняла, что нечем здесь поживиться.

Отдышавшись, беглец обильно наслюнил переднюю лапку и старательно смазал кровоточащее ухо. Передохнул и бережно зализал разбитую вдребезги культю. Протяжно зевнул и задремал.

На дальнем покосе раздается веселый говор косарей. Охая, падают навзничь скошенные травы. Это старый лесник с родней готовит сено на зиму стельной телке, купленной в складчину. Солнце уже взошло, мужики торопятся: коси, коса, пока роса! Не обращая внимания на людей, на плешивом взлобке завтракает муравьями медведь — кряхтит от удовольствия, жмурится. С виду — смирный… Еще задаст косарям жару-пару. Смечут стог, а он его ночью развалит. Они поправят, он — снова… Страсть любит на сене покувыркаться!

Как и тысячи лет назад, то воркуя, то всхлипывая, катятся по валунам прозрачные клубочки живой воды, разматывая пряжу бесконечного времени. Мудрый мир природы, в котором ничего нет лишнего и ничто не пропадает даром, полон обыденных потрясений. Вон — черноголовый сорокопут поймал хилого слетка желтой трясогузки и наколол трепещущим сердечком на прогонистый шип боярышника, вон — выпрыгнул из крутящегося улова радужный хариус, изогнувшись, схватил на лету зазевавшуюся букашку и плюхнулся обратно в родную стихию…