Я иду за корзинкой для сбора урожая, которую оставила у двери, и несу ее Джоне.

Он осматривает идеальные срезы и искусную резьбу.

– Хорошо сделано.

– Потому что это работа Роя.

– Рой что-то пожертвовал? Мюриэль что, угрожала ему?

Я смеюсь.

– Странно, да? Он сказал, что ручка получилась кривой, поэтому он не может ее продать и хотел сжечь.

Джона проверяет ручку и качает головой.

– С ней все в порядке. Она надежная.

То же самое было и с лосятиной, которую сунул мне в руки Рой и которая, по его словам, прогоркла, однако на деле с мясом все было в порядке. И с сеном, которое его козы якобы не стали есть, но Зику оно пришлось по вкусу. И с дровами, которые он нарубил и сложил у нашего дома, утверждая, что эти поленья у него не горят.

Джона опускает корзину на пол.

– Так как прошел твой день?

Плюхаюсь на диван рядом с ним.

– Он был долгим. Изнурительным. Но успешным, наверное… Ой! – Взвизгиваю, когда Джона хватает меня за лодыжки и закидывает мои ноги себе на колени. А затем слегка постанываю, когда он начинает массировать больные ступни.

– О, Мари передавала тебе привет.

– Мюриэль уговорила помочь и ее?

– Нет. Она заезжала утром, чтобы оставить приз для аукциона. Кучу корма и игрушек для животных. И меня ни на что не уговаривали. Мюриэль просто сказала, что мои таланты и вклад оказались неоценимыми для города, и я сама любезно предложила свои услуги.

Джона ухмыляется.

– И что же она поручила тебе сегодня делать?

– Ты имеешь в виду, чего она не поручала мне?

Я стягиваю с себя эльфийский колпак и откидываю голову на подушку. Умелые пальцы Джоны творят волшебство в районе моих пяток, и я описываю ему свой день, в течение которого рылась в пыльных складских коробках, дюжину раз взбиралась по шаткой стремянке, чтобы развесить гирлянды под потолком, и следила за самыми маленькими и впечатлительными детьми, пока они бежали к Санта-Клаусу (Тедди), чтобы усесться к нему на колени и поделиться своими самыми заветными просьбами.

– Его описали?

– Его описали дважды, – поправляю я. – Но это был один и тот же ребенок, и, наверное, у него был действительно полный мочевой пузырь.

Им оказался пухленький трехлетний мальчик по имени Томас, который прошептал, что хочет набор поездов с таким же именем, и завороженно уставился на пушистую белую бороду Тедди.

А затем дал волю своим чувствам.

Я не сразу поняла, что происходит, пока Тедди, веселый как и всегда, не посмотрел на небольшую лужицу, появившуюся у его ног.

– Тедди извинился и ушел в подсобку сменить штаны. Там у него лежали запасные, потому что, видимо, писают на него каждый год.

Голова Джоны запрокидывается назад в порыве задорного смеха.

– Ш-ш-ш! Ты же их разбудишь! – предупреждаю я, толкая его пальцами ног, но и сама дико хихикаю.

– Напомни мне, чтобы я никогда не соглашался ни на что подобное.

– А я думала, ты хочешь детей, – передразниваю я.

– Но не чтобы на меня писали.

– Однако именно это они и делают. Писают, срыгивают и размазывают свои какашки по всем стенам, словно это краска.

Со слов Шэрон, во всяком случае. Я поддерживаю связь с прежней администраторшей «Дикой Аляски» по электронной почте. Они с Максом прекрасно проводят время в Портленде с малышом Тором, хотя, по ее словам, Максу очень не терпится вернуться на Аляску.

– Ладно. Тогда моим детям можно на меня писать. Но другие пусть делают это на кого-нибудь другого.

Я улыбаюсь. Рассуждения Джоны о детях и родительстве больше не вызывают у меня напряжения, как это было раньше, когда мы безоглядно наслаждались текущим моментом и не думали о будущем. Более того, меня уже не пугает мысль о детях. Иногда я задаюсь вопросом, сколько их у нас будет, какими они вырастут и в кого пойдут больше. Будут ли у них мои волосы или глаза Джоны? Унаследует ли сын эти очаровательные ямочки, которые раньше прятались за нечесаной бородой моего будущего мужа? Будет ли он так же упрям? И будет ли так же любить небо?