– Ты не видел моего друга Амата? Один в один ты минус пятнадцать кило!

Амат, улыбнувшись, ущипнул себя за живот:

– Я был в Америке и научился завтракать, как ты!

– Ты всегда был метр с кепкой, а теперь еще и полтора в ширину, – захохотал Бубу.

– Я жиртрест, а ты урод! Я-то похудею!

– Ты быстрее, а я сильнее, как бы тебе ненароком ногу не сломать!

– Даже если я буду весить двести кило, ты меня все равно не догонишь, слоняра!

Бубу заржал.

– Нам не хватает тебя на тренировках, бро.

Амат кивнул, опустив глаза:

– Извини, что не подходил к телефону. Я… сам знаешь… я говнюк.

Бубу обхватил череп так, что послышался треск.

– Забей. Бегать будем или трындеть?

Это оказалось проще простого – помириться с таким другом, как Бубу. С лучшим на свете. Они бегали вместе – вверх-вниз по склону, и снова вверх-вниз. Сначала вырвало Амата, потом Бубу – став тренером, он был уже не в самой хорошей форме, впрочем, она и раньше его не отличала. И все же они пробежались туда и обратно еще раз десять. Когда друзья поплелись домой, Бубу еще раз вырвало в кювет у шоссе.

– Люпины, – сказал он, отдышавшись.

– Что? – простонал Амат, лежавший в стороне, – ждать стоя он был уже не в силах.

Бубу повторил, кивнув на сиреневые цветы, на которые только что вывалил свой непереваренный завтрак.

– Люпины. Мама их обожала. А зря, это ведь как бы инвазивный вид.

Собрав последние силы, Амат только и смог выдавить из себя:

– Чё?

Бубу рассердился, что с ним случалось нечасто:

– Люпины, черт побери! Мама сказала, что они красивые, одной соседке, а эта бабка, она в муниципалитете работает, говорит, они же сорняки. Их пытаются извести, потому что они типа «вытесняют местные виды». Но их не больно изведешь, они всякий раз вырастают снова. Живучие, черти.

Амат в изнеможении захохотал:

– Ты чего нюхал?

Бубу выпрямился. Наклонился к своему невысокому другу, который весил вполовину меньше его, и одним рывком поднял его с земли.

– Они как ты.

Амат непонимающе ухмыльнулся:

– Кто?

Пожав плечами, Бубу двинулся дальше.

– Люпины. Ты совсем как они. Вырос в канаве, и остановить тебя невозможно.

На обратном пути они молчали до самого дома Амата. В глубине души Амат надеялся, что Бубу позовет его сегодня на тренировку основной команды, хотя и стыдился этой надежды. А Бубу было стыдно, что он не может этого сделать. Ему бы очень хотелось позвать Амата, но с Цаккель такое не работает: если Амат хочет играть, он должен сам прийти в ледовый дворец и спросить у нее. И Амат об этом знал.

– Завтра идем на пробежку? – спросил он.

– Конечно, – ответил Бубу.

Они быстро обнялись, и Амат остался стоять, глядя, как этот огромный увалень ковыляет прочь, покачиваясь от усталости. Амат подумал, что Бубу стал бы отличным отцом, у него для этого все задатки: большое сердце и короткая память.

Поднявшись к себе, Амат сел на диван и нашел в телефоне номер Цаккель. Он ужасно переживал из-за своего веса, боялся, что будет неповоротливым и неуклюжим, поэтому телефон отложил. Вместо этого он снова зашнуровал кроссовки и вышел на улицу, потому что вспомнил еще один афоризм из раздевалки: «Если хочешь достичь того, чего не достигли другие, делай то, что никто делать не хочет». Обычно он усмехался, когда это слышал, но теперь повторял афоризм про себя, снова взбираясь по склону. Наплакавшись вдоволь и почувствовав, что желудку больше терять нечего, он поднял взгляд и увидел вдалеке ледовый дворец – отсюда особенно хорошо было видно долгую дорогу, которая отделяла его от мечты. До следующего драфта НХЛ оставалось десять месяцев и всего один день, который он мог изменить.

Сегодня.

Маттео вернулся на велосипеде домой и сел за компьютер. Он включил игру и попытался изо всех сил сосредоточиться на каждом своем перемещении с оружием – как поступает человек, который хочет вытеснить из головы все воспоминания. До сих пор он отчетливо слышал голос сестры: «Только держись подальше от хоккеистов!» Это был ее главный совет в первый школьный день, когда ему было шесть. Она знала, что они накинутся на него, потому что он маленький, слабый и не такой, как все. Она знала, что он не сможет защитить себя, с этим ничего не поделаешь, поэтому попыталась научить его всему, что знала сама, лишь бы он пережил это школьное время и остался цел: где можно укрыться, какие учителя разрешают оставаться в классе на перемене, какая дорога домой самая безопасная. «С этого дня до конца гимназии – всего тринадцать лет. Одолеешь эти тринадцать лет и будешь свободен, и мы с тобой уедем отсюда куда подальше, открывать мир! – сказала она ему ночью накануне его первого учебного дня. – Только держись подальше от хоккеистов».

Маттео любил свою старшую сестру и верил ей, поэтому послушался. Он держался подальше от хоккеистов. А вот она – нет.

В субботу Петер встал рано. Ночью температура опустилась ниже нуля, за окном лежал снег тонким и еще не тронутым покровом. После бури прошло два дня, до похорон оставался день, голова от скорби по Рамоне налилась тяжестью, но в груди было легко от радости, что Мая снова дома, поэтому ноги спотыкались, как будто не знали, шаркать им по земле или плясать. Он принес в кухню проигрыватель, поставил по-настоящему древнюю пластинку и стал печь по-настоящему вкусный хлеб, уединившись у разделочного стола, пока все домашние еще спали. Короткий, кратчайший миг он, боясь разрушить иллюзию, еще убеждал себя в нормальности происходящего.

Но потом он вышел вынести пакет в бак и только открыл дверь, как все вокруг напомнило ему о буре: разбитые стекла в соседнем доме, вывороченные заборы, дверь сарая, сорванная с петель, как листок бумаги, и повсюду мусор, мусор, мусор. Свой бак Петер нашел в нескольких сотнях метров и, лишь дотащив его до дома, заметил американский автомобиль, припаркованный на другой стороне улицы. Тот же самый, что и вчера. На водителе была кепка и темные очки. Плечи его были слишком широки для сиденья. «Он не то чтобы мускулистый, просто весь состоит из мышц, – говаривал старый тренер Петера о самых опасных безумцах в команде противника, – такое тело не сделаешь в качалке. Чтобы нарастить такую мускулатуру, нужно все лето таскать дрова, а зимой чапать по глубокому снегу в уличный сортир». Мужчина неподвижно наблюдал за Петером. Но вот с пассажирской стороны открылась дверь, и из машины вышел другой мужчина, значительно старше и заметно полнее водителя, одетый в кожаную куртку и свитер поло, поверх которого висела толстая золотая цепь. Петер непроизвольно застыл, Лев заметил это издалека, он знал, какое действие оказывает на людей. Может, Петер теперь был и не в курсе всех сплетен, но даже он знал об этом человеке. Лев медленно пошел к нему, выдержав паузу, удостоил взгляда и улыбнулся, как может позволить себе улыбнуться человек, зная, какой громила ждет его в машине.