– Мы не тренируем игроков. Мы тренируем команду. Амат не должен доказывать, что может играть в хоккей, он должен доказать, что он не тупой. Потому что мы можем выиграть с посредственными, но умными игроками, но мы никогда не выиграем с игроками блистательными, но тупыми. Потому что умные игроки иногда совершают тупые поступки, а вот тупые игроки никогда не делают ничего умного.

– Я… – простонал Бубу, потому что от таких ее рассуждений у него всегда начинала болеть голова.

– Кто угодно может научиться быть идиотом, но идиот не может научиться ничему, – подытожила Цаккель, в кои-то веки попытавшись подойти к делу педагогически.

– Амат не идиот, – уязвленно ответил Бубу.

Цаккель стряхнула пепел в карман халата – будь он почище, он бы загорелся, но, покрытый пятнами и насквозь пропитанный грязью, давно уже стал огнеупорным.

– Это нам еще предстоит выяснить. Сперва посмотрим, к какого вида ослам он относится, – сказала она и закрыла дверь, не попрощавшись. Она, наверное, даже не понимала, что это невежливо.

Йонни с двенадцатой попытки завел машину, ворча, что это, небось, Ана с ней что-то сделала. Дети загрузили сумки – даже Тобиас в конце концов собрался, и они поехали в Бьорнстад. Йонни всю дорогу злился, что его сиденье придвинуто не так, как надо, и что Ана переключала его радио и сбила настройки.

– Папа, прошу тебя, обязательно надо включать этот старперский рок? – спросила Тесс, когда он наконец разобрался с магнитолой.

Она, естественно, сидела впереди, чтобы Тобиас и Тед не подрались из-за этого места.

– Не смей катить баллоны на Спрингстина, у меня никого больше нет, он единственный на меня не ругается, – пробурчал отец.

Тесс вздохнула:

– Ну ты и позер.

Йонни сделал погромче.

– Брюс меня понимает.

Тесс закатила глаза и обернулась:

– Ты дописал сочинение по английскому, Тед?

– Угу, – отозвался Тед.

– Можно прочесть?

Он выкопал из хоккейной сумки компьютер. Они делили один ноутбук на всех, чтобы делать уроки на трибуне ледового дворца, пока ждут друг друга.

– Можешь… поправить типа грамматику и всякую там хрень? – попросил он.

– Ты должен научиться делать это сам, – недовольно ответила старшая сестра, но, конечно же, она поправит грамматику.

Они подъехали к городу, и тут отец кашлянул, а Тед, Тобиас и Тесс, как образцовые старшие дети, сразу же стали галдеть, шуметь, шутить и даже петь, чтобы только Тюре не посмотрел в окно и не спросил, что там написано на дорожном указателе.

Как будто он сегодня не услышит слово «шлюха».

Элизабет Цаккель закурила новую сигару и, поедая вареную картошку прямо из кастрюли, стала смотреть хоккей на трех экранах. Люди, которые хвалили Цаккель как тренера, часто говорили о ее стратегических и аналитических способностях, но ее главный талант был в том, что она редко чему-то удивлялась. Дело в том, что она трактовала информацию как есть, а не как бы ей того хотелось. Она столько раз видела, как тренеры дают игроку слишком много шансов либо вообще не дают ни единого, исходя из того, что, в их представлении, может случиться. Те же тренеры говорят про «инстинкт» и про то, что хоккей нужно «чувствовать нутром», но единственным чувством «нутра», которое допускала Цаккель, был понос, а все, что касалось хоккея, она хранила в голове. Поэтому она могла выкидывать игроков из команды, пусть они и замечательные люди, она даже не задумывалась, хорошие они хоккеисты или нет: единственное, что ей требовалось, это чтобы они были правильными хоккеистами.

Люди называли ее циничной, но она не понимала, как еще можно выигрывать матчи. Мечтать о победе? Прийти к ней путем рассуждений, используя справедливые и убедительные аргументы? Она была убеждена, что исход большинства сезонов предопределен еще до их начала, великие команды получаются путем подбора игроков, а не усилиями тренера, надрывающего глотку до состояния инфаркта. Прошлой весной, когда Бьорнстад был в ударе, журналисты вдруг назвали клуб фабрикой талантов, а Цаккель – гениальным тренером. Сама она считала, что им стоило бы определиться: либо это заслуга талантов, либо ее. Ведь что она, по сути, сделала? Она не сделала из Амата звезду, она просто позволила ему играть. Она не научила его, как стать лучше, она просто поместила его в такие условия, где он совершал меньше ошибок. Люди в городе сплетничали, что она «проверяет» своих игроков, что она подвергает их «психологическим экспериментам», но это же неправда. Она просто пытается выяснить, с какими ослами она имеет дело, чтобы знать, на каких из них можно сразу махнуть рукой.

Поэтому после того, как к ней приходил Бубу и говорил об Амате, она сидела в кухне перед своими экранами, курила и делала записи. Может, с чувствами у нее так себе, но она не была лишена эмпатии, она понимала: огромное Бубино сердце хочет лучшего для всех игроков, особенно для Амата. Но задача тренера, в конце концов, – не воспитывать людей, сколько бы рекламных брошюр и красиво сформулированных «законов об этике» клуб ни предъявлял СМИ, задача тренера – выигрывать матчи. Результат измеряется не чувствами, а таблицами. Поэтому на одном экране Цаккель просматривала матчи Амата из прошлого сезона, а на двух других, для сравнения, – матчи других игроков из других команд. Она обычно так делала, чтобы прощупать силы противника и попытаться предвидеть, какие игроки могли бы доставить Амату проблемы. Теперь она делала это, потому что искала человека, который мог бы его заменить.

Быть может, это цинично, быть может, даже бесчувственно, но она трактовала ту информацию, которая у нее есть: Бубу один из лучших друзей Амата, и никто не верит в своих друзей так, как Бубу. Если даже Бубу думает, что Амат настолько уязвим, что ему, чтобы захотеть играть в хоккей, вместо того чтобы спиваться дома, нужен мотивирующий звонок тренера, значит, все потеряно. Цаккель знала, что Бубу пришел сюда, чтобы дать своему другу последний шанс, но вместо этого он лишил его всех шансов.