Когда становишься родителем, никто не рассказывает тебе, что это ловушка, вопрос с подвохом, злая шутка: потому что твоих усилий никогда не будет достаточно и ты никогда не сможешь победить.

Йонни остановил машину у ледового дворца в Бьорнстаде. Его телефон надрывался, коллеги ждали его в лесу, он до последнего думал, не проводить ли детей внутрь. Дочь видела это.

– Не волнуйся, папа. Это написали сопливые придурки. Все будет нормально. Я прослежу за Тоббе, чтобы он не впутался в драку.

– Ты уверена? Как-то мне… ну, то есть я могу пойти с вами и побыть там немного… – начал отец.

Тобиас и Тед вытащили свои баулы из багажника. Они – дети одних родителей, между ними всего два года разницы, но они с таким же успехом могли бы принадлежать к разным биологическим видам. Йонни боялся, что от одного он требует слишком много, а от другого слишком мало. Прошлой весной он был на одном матче Теда и, как всегда, его сто раз просили сесть, но он не слушал. Тед играл посредственно, вернее, он, конечно, играл хорошо, на льду он был лучшим, но мог бы играть еще лучше. «Это все крики», – сказала под конец Тесс. Йонни, как всегда, не понял ее и, злобно зыркнув на родителей из противоположной команды, сказал: «Да-да, они жутко орут, но Теду нужно научиться не обращать внимания на крики и выкладываться по полной!» Тесс тихо вздохнула и сказала правду: «Папа, до их криков ему нет никакого дела. Ему мешаешь только ты». Йонни не посмел посмотреть ей в глаза, он стоял на трибуне, с такой силой вдавив руки в карманы, что продрал в них дырки. А потом пробормотал: «На Тоббе я точно так же кричу, дело не…» Тесс покачала головой и честно ответила: «Нет. Ты сам знаешь, что это не так».

Остаток матча Йонни сидел. Тесс была права. Он больше кричал на Теда, потому что видел его потенциал, и меньше на Тобиаса, потому что видел, что тот уже достиг своего предела.

– Да все будет нормально, папа, честно! – настаивала Тесс.

Она помогла Тюре отстегнуть ремень. Малыш смеялся, предвкушая встречу с друзьями. Он казался милым и мягким, но вообще-то он – торнадо. Последний раз, когда Йонни вышел из себя из-за какой-то его проделки и Ханна спросила, что его так разозлило, Йонни в отчаянии ответил: «Потому что это наш ЧЕТВЕРТЫЙ ребенок, а я до сих пор не научился держать себя в руках!!!» Как же Ханна тогда смеялась, а потом она поцеловала его и сказала: «Дорогой, в тот день, когда ты решишь, что ты хороший отец, ты будешь ужасным отцом». От одной только мысли об этом Йонни злился. Да что это вообще такое? Он был не готов к Тюре, он думал, что отстрелялся, он до сих пор говорил, что надо было окрестить этого ребенка Сюрпризом. Когда он рассказал об этом на работе Бенгту, Бенгт просто улыбнулся, как может улыбаться отец взрослых детей, и ответил, чтобы Йонни не беспокоился: до тех пор, пока его дети живы-здоровы, пока на них более или менее чистая одежда, он хороший отец. Это легче сказать, чем почувствовать.

– Точно? Я могу зайти с вами ненадолго… – продолжал он, но Тесс перебила его:

– Точно, точно! Поезжай! Тебе уже сигналят сзади!

– Да плевать я хотел, пусть хоть обсигналятся…

– А МНЕ не плевать, папа! Это неприлично!

Она вытащила Тюре с заднего сиденья, закрыла дверь, сунула голову в водительское окно и поцеловала папу в щеку.

– Ты не можешь быть с нами каждую секунду нашей жизни. Все будет хорошо. Здесь их тренер и куча других взрослых. Поезжай, и будь осторожен в лесу!

– За меня не волнуйся! – уязвленно ответил он.

Тесс передразнила его и его жесты:

– За меня не волнуууйся!

– Я… так не говорил, – проворчал он.

– Просто будь осторожен, папа, окей? Ты нужен Брюсу Спрингстину живым, чтобы его хоть КТО-НИБУДЬ слушал.

Йонни рассмеялся. Больше всего совесть мучила его из-за Тесс, он никогда не чувствовал себя достойным своих детей, а тем более – своей дочери. Он не мог помочь ей с уроками, уже когда ей было девять, а теперь она училась в гимназии и мечтала изучать право в университете, – для него это вообще другой мир. Поэтому, когда она рассказывала о городах, куда хочет поехать учиться, он защищался самыми глупыми чувствами: почему она хочет уехать? Чем ей Хед не годится? Неужели ей так плохо жилось в детстве, что она только и думает, как бы свалить отсюда? А что, если она выберет не тот университет? Вдруг в этом будет его вина? А если бы у нее были другие родители? Больше похожие на нее? Добилась бы она большего? Пошла бы дальше? Стала счастливее? А Тобиас, Тед или Тюре? Не слишком ли он на них кричал? Или, наоборот, кричал слишком мало? Сделал ли он все, что мог?

– Поезжай, папа, – прошептала Тесс.

Йонни взял себя в руки.

– Я заберу вас, как только освобожусь. Пригляди за Тобиасом, чтобы он, ну знаешь, вел себя не слишком, как… я.

Дочь улыбнулась и пообещала, что будет приглядывать. Ему было плевать, что машины сзади сигналят, он ждал на парковке, пока все его дети не исчезли в ледовом дворце. Его бесило, что они взрослеют. Как же его это бесило.

Простая, мучительная правда для всех подростков заключается в том, что их жизнь редко зависит от того, что они делают, что действительно имеет значение – это то, что они почти делают.

Когда Амат вышел из дома, на земле лежал снег. Была почти зима, почти темно, и он уже тысячу раз почти позвонил Цаккель. Он почти совладал с голосами в своей голове. Он прошел из Низины почти до самого ледового дворца, но остановился в какой-то сотне метров от парковки. Там было полно детей, родители привезли их на тренировку, они выпрыгивали из машин, кричали, шумели и махали своим друзьям. Многих Амат знал: когда он еще играл в основной команде, он видел с площадки через плексиглас, как они орали от счастья всякий раз, стоило ему пробить по воротам. Он знал, что многие из них, гоняя шайбу на улице возле дома, все еще притворялись, как будто они – это он, потому что помнили его на взлете, как суперзвезду и кумира. Что же теперь? Если он сегодня выйдет на лед и потерпит поражение, если они увидят, что он потерял форму и уже не летает, как раньше, кем он будет для них теперь? Всего лишь еще одним, кто кем-то почти стал, почти выиграл серию прошлой весной, почти попал в НХЛ. Он почти позвонил Бубу. Он почти пересек парковку. Он почти вошел внутрь и попросил Цаккель допустить его в команду. Абсолютное большинство подростков не знает, что вся жизнь определяется этим маленьким словом, но всю дорогу домой оно стучало у Амата в ушах. «Почти, почти, почти». Он мечтал только об уединении, но голоса в голове теперь никогда не утихнут: «Тебя переоценили. Ты пустышка. Все знают об этом. Иди домой и нажрись. Тогда тебе не придется все это выслушивать. Не нужно будет пытаться. Не нужно будет терпеть неудачу. Терпеть боль».

Дома в глубине шкафа он нашел последнюю бутылку, непочатую. Он пошел в лес, не побежал, а пошел, сел на полянке с видом на ледовый дворец, держа бутылку на коленях. Все, что потом случится в его жизни, будет зависеть от того, как он поступит: почти откроет ее или почти нет.

Пакеты со вторсырьем гремели, когда Ана подняла их, хотя она и попыталась проложить все это тетрапаком, но чтобы звукоизолировать следы ее отца, молока требовалось слишком много, ей столько ни за что не выпить, даже если часть выливать в раковину. Она открыла дверь и вышла в сад, по дороге шагала Мая с гитарой на плече – девочки увидели друг друга одновременно. Что Мае больше всего нравилось в Ане, так это что она никогда не здоровалась.