То, что было произнесено после этого, тоже требует перевода на традиционный русский язык. Поэтому дословно я воспроизводить это не буду, иначе пришлось бы загадить всю страницу. Но смысл сказанного примерно такой:

– Ты же сам служишь, и знаешь, что когда поднимаешься по служебной лестнице, то в какой-то момент достигаешь определённых вершин. Потом ещё новых вершин. И так, пока не окажешься там, где уже не сам поднимаешься, а тебя должны поднимать, то есть, глубоко во власти. Власть – она ведь как та баба-дура. Сегодня с тобой, а завтра нет. Такова жизнь. И, чтобы удержаться на своей вершине, мы, эти люди, которые туда добрались, должны держаться друг за друга. Как звенья одной цепи. А что может являться самым крепким связующим звеном в этой цепи?.. Если ты думаешь, дружба, то жестоко ошибаешься. На этом уровне власти с тобой дружат, только пока ты нужен! Тогда что?.. Раньше это называлось круговой порукой. Да, только круговая порука может дать какие-то гарантии, что тебя не сдадут такие же как ты люди, которые сидят на соседней вершине, и пристально к тебе присматриваются… Только страх может удержать этих людей от подставы и предательства. Поэтому должна быть общая для всех тайна. Коллективная тайна участия в чём-то страшном… И, лучше, чтобы эта тайна была постыдной и мерзкой! Вот тогда это работает! Ещё как работает! Поэтому и существуют в мире всякие закрытые клубы, масонские ложи и секты, чёрт побери!.. Да, раньше на закрытую охоту ездили: бомжей гоняли по лесу, подпольные бои без правил устраивали, подпольные казино крышевали, другие забавы были… Но сейчас, когда и денег навалом, и всё есть, уже не модно это стало… Да и грязи много было! Но это грязь уже засохшая, под ковёр затёртая… А теперь нужен какой-то страшный грех, почти первородный… Ну, ты всё равно не поймёшь… Не тот разбег у тебя в жизни был… Вот на скотстве на этом мы все и повязаны… Да, ты бы видел их всех, когда им предоставился шанс воплотить свои скрытые гнусные желания в жизни, когда они могут физически ощутить чувство вседозволенности…

– Вот в прошлый раз Карим мне привёз такую чистенькую девочку – домашний цветочек! Ольгой звали, правда она говорила, что она не Ольга, угрожала нам… Да кто их там разберёт! Так ты знаешь, как на неё мужики набросились… И вдоль и поперёк использовали! Как будто со своими толстыми жёнами сто лет не спали. Проститутки и любовницы – это совсем не то! Сложности всякие там, а тут наивная непосредственность. О-о-о! Как она кричала, и как мы её любили… Слабая тоже была, но сладкая… Жаль, что одноразовая… Утром закопали мы её в лесу. Она это сама попросила, говорила, что не сможет с этим жить, что её все предали… Вот я и говорю: дай людям безнаказанность, так они такого натворят! Будут потом думать, как забыть. А девочки – они хорошие! Но зачем им потом жить? Будут мучиться, травма психологическая там, дети могут родиться, опять же проблемы всякие… И у неё, и у нас. Вот и жалею я их, девочек этих! Понимаешь?..

Казалось, что слова к этим мыслям генерал подбирал уже с трудом и жалел, что разговорился.

– Плесни-ка ещё в кружку, Айдар, там осталось… В ту субботу с прокурорскими недопили… И эту дуру с кухни потревожь, скажи, чтоб сменила наконец закусь.

Генерал как-то неожиданно для себя понял, что говорил уже не словами, а прямо так, поверх смыслов, какими-то острыми, торопливыми звуками, заменявшими ему временами речь. И не было в нём уже ни веры в Бога, ни другого умственного спокойствия. А было что-то страшное…

Вернувшийся с кухни Айдар молча сидел, оглушённый откровениями своего старого приятеля, который не один раз выручал его по жизни, и которого он знал ещё, когда тот бегал по городу простым сыскарём в капитанских погонах. Он тогда попал в госпиталь, где они и познакомились. И вот теперь, когда тот капитан стал большим генералом, и каждый день мог решать судьбы многих людей, Айдар понял, что не знает его настоящего. Конечно, не знает! И теперь ему не нужен совет генерала…

В голове было как-то сыро и грязно, словно мозги протерли грязной тряпкой. А ведь он собирался поговорить с Михалычем о своём горе и о том, что он уже задумал. Айдар ещё не знал, что его друг давно предал их прежнюю дружбу и что ему поручено контролировать действия Айдара до самого «конца». И принято это решение было в очень «высоких» кабинетах.

…Одиночество дано каждому человеку по праву рождения, но для генерала это внутреннее одиночество было явно велико, недетского размера, большое, просторное, тяжёлое, словно на вырост ему дано. И эта его манера говорить вне службы почти исключительно матом – воспринималась военным врачом как своего рода защитная реакция стареющего организма на хронический стресс. Помимо этого диагноза, Айдар давно знал и о других болячках своего приятеля. Поэтому и лечил их по мере возможности в перерывах между госпиталями и санаториями.

Всё-таки, удивительно, почему эта простая привычка существовать в окружающем пространстве почему-то называется жизнью. Айдар попытался взять себя в руки и уже больше не выпускать. Его ни на секунду не покидала личная трагедия, его личная боль. Поэтому начал придумывать, как покинуть этот ставший страшным, как ночной кошмар, как замок зачем-то придуманного Дракулы, дом.

– Михалыч, дорогой, тебе уже хватит! Поехали, я сам тебя отвезу к Наташе…

– Наливай, я сказал! – тут же огрызнулся генерал.

Айдар подумал, что, наверное, зря сказал про жену генерала Наташу, Наталью Ивановну. Забыл, что тому неприятно в последнее время вспоминать о ней.

Пока генерал делал карьеру, она состарилась. Вымученные отношения друг с другом ожесточили их, но имели свою историю. Он словно вычерпал жену, душевно разграбил, заставил страдать. А она так и не смогла родить ему детей, но не считала себя виноватой.

И теперь, если Наталья Ивановна начинала орать, то у соседей молоко убегало от страха, и в квартире появлялись летающие тарелки, домработница в полуобмороке закрывалась в туалете. Если Николай Михайлович начинал орать, то стены начинали рушиться, межэтажные перекрытия прогибались, поезда метро под землёй останавливались, а самолеты норовили вот-вот упасть. И казалось, что они оба уже не знали, что такое просто взять и остановиться, обнять и расплакаться. Любая вчерашняя жизнь не имела никакого отношения к сегодняшней. Поэтому дома у них было временами хорошо, но тягостно и пусто.

– Ладно, поехали! Отвезу тебя к себе на дачу. Там проспишься…

Но генерал никогда не пьянел до такой степени, что уже не мог контролировать ситуацию. Опыт и эта старая привычка не раз пригодились ему в жизни. Он как-то по-особому пристально посмотрел на Айдара так, что олово в его глазах быстро переплавилось в серебро, и отчётливо произнёс:

– Ничего ты не понял!.. И сказать я тебе ничего не могу… Больше – ничего! Ладно, поехали…

Когда спускались в обнимку с генералом по лестнице, Айдар впервые в жизни не понимал, отчего у него на самом деле так сильно подкашивались ноги и болела голова: от выпитого или от услышанного. На выходе из дома генерал подал условный знак одному из охранников, и тот незаметно прикрепил на воротнике куртки Айболита заранее приготовленный «жучок», а «маячок» и усилитель сигнала были уже поставлены в его машину.