– Он студент-старшекурсник, - сказала Гэрриет.
– Зовут Саймон Вильерс.

Даже теперь, спустя почти год, от одного звука этого имени у нее пересохло во рту, и горло тоскливо сжалось.

Кори Эрскин удивленно вскинул голову.

– Саймон Вильерс? Такой красивый светловолосый мальчик с туго набитым кошельком? Он еще, кажется, метит в актеры?

У Гэрриет сильнее задрожали руки.

– Вы его знаете?

– Да, мы сталкивались. Этим летом я читал в Оксфорде несколько лекций по драматургии. Саймону Вильерсу поручили меня опекать.

– И как он вам?
– сдавленным голосом спросила Гэрриет.

– Весьма доволен собой. А разве вы его не видите? Он вам что, не помогает?

– Он дал мне деньги на аборт, но в последнюю минуту я струсила, вместо аборта заказала себе контактные линзы и родила ребенка.

– Он знает?

– Я написала ему, но он не ответил - возможно, был за границей. Хотя это не имеет значения, он ведь меня не любил.

– Родители тоже не помогают?
– спросил он.

– Они согласны помочь, но только при условии, что я отдам Уильяма - так зовут моего сына - на усыновление, а я даже подумать об этом не могу.

– Где он сейчас?

– Я оставила его у подруги - до вечера.

От голода у нее явственно заурчало в животе. Кроме того, она чуть не по пояс провалилась в мягкое желто-лимонное сиденье и в этой позе с задранными ногами чувствовала себя довольно нелепо.

Кори Эрскин задумчиво разбалтывал лед в стакане виски.

– Стало быть, вы хотите смотреть за моими детьми?

Гэрриет кивнула, изо всех сил стараясь не показать, как сильно она этого хочет.

– Вот они, - он кивнул на фотографии.
– Джону восемь лет, Шатти пять. Вы наверняка читали в газетах байки про нашу с Ноэль семейную идиллию - так вот, все это вранье, и нашим детям с нами пришлось несладко. С тех пор, как родился Джон, Ноэль никак не может решить, разводиться ей со мной или нет, а дети, как водится в таких случаях, превратились в предмет спекуляции. Теперь она наконец-то остановила свой выбор на Ронни Акленде, - в его голосе появились жесткие, почти металлические нотки, - и мы занимаемся разводом.

Мне часто приходится надолго уезжать, - продолжал он.
– Но дети постоянно живут у меня, в старом фамильном доме в Йоркшире. Из-за того, что Ноэль не умеет уживаться с людьми, няни у нас менялись, как в ускоренном кино. Я хочу, чтобы мои дети наконец-то почувствовали себя спокойно и уверенно, а для этого им нужен кто-то добрый, любящий, надежный и, главное, постоянный.

Договорив, Кори Эрскин поднял глаза. Перед ним сидело жалкое, бледное создание, совершенный заморыш: длинные, растопыренные по-жеребячьи ноги, темные волосы, стянутые на затылке черной мятой лентой, не правильные черты лица, огромные испуганные глаза, пухлые, как у ребенка, дрожащие губы.

– А вы хорошо себе представляете, на что идете?
– спросил он.
– У нас ведь там страшное захолустье, почти что край света, и местные жители разговаривают только об охоте. Сам я езжу туда работать, потому что там спокойнее, чем в Лондоне, но вы - сможете ли вы целиком посвятить себя моим детям? Если нет, то вряд ли стоит и пытаться. Сколько вам лет?

– Почти двадцать, - сказала Гэрриет.

– Но миссис Гастингс говорила что-то про университетскую степень?

– Она преувеличила. Когда я забеременела, мне пришлось бросить университет.

– Вот как? А вообще-то вам приходилось раньше смотреть за детьми?

– Мои знакомые довольно часто оставляли со мной детей, когда уходили.

– Но я понял, что вы как будто уже работали у миссис Гастингс - если, конечно, это не очередное ее преувеличение. Сколько вы продержались на предыдущей работе?

– Только один вечер, - чуть слышно ответила Гэрриет, водя носком туфли по ковру.
– Я должна была вести хозяйство у одного человека, за городом.

– Ну и?

– Он… В первый же вечер он попытался меня изнасиловать.

Кори Эрскин приподнял брови.

– Лихо. И как же он это проделал?

– Вошел в мою спальню, как только я выключила свет, и…

– И вы решили оказать ему достойное сопротивление? Ну что ж, похвально.

Гэрриет вспыхнула, сердясь на самое себя: зачем она это говорила? Рассчитывала на сочувствие? Напрасно. Лицо Кори Эрскина ничего не выражало.

– А что ваш ребенок?
– спросил он.
– Много плачет?

Она вздохнула. Во всяком случае, можно говорить правду, все равно этой работы ей не видать как своих ушей.

– Да, много. Дети ведь как барометры, показывают настроение тех, кто с ними рядом. То есть… - Она запнулась.
– Будь мне хорошо, наверное, и он был бы гораздо спокойнее. Но я уже забыла, когда мне в последний раз было хорошо.

Но Кори Эрскин уже не слушал ее. Отвернувшись к пишущей машинке, он отыскал нужное ему место на странице, провернул каретку назад и одним пальцем впечатал туда несколько слов.

Чурбан бесчувственный, подумала Гэрриет.

– Ну что ж, в конце концов, это ваши проблемы, - не оборачиваясь, сказал он.
– Будете жить с ним в дальней комнате. Там его никто, кроме вас, не услышит.