Вечером она валилась в кровать в полном изнеможении, чувствуя, что не выдержит больше ни дня, и засыпала в слезах, а через час или два ее будил крик Уильяма, у которого начали резаться зубки. Дел всегда было невпроворот, но с работой Гэрриет еще худо-бедно справлялась. Труднее было оставаться неизменно бодрой и веселой, что как бы тоже входило в ее обязанности. Шатти совершенно не умела играть одна, и ее все время приходилось чем-то занимать. Ее бурная любовь к Уильяму представляла ежечасную угрозу для его здоровья: то она умудрялась скормить ему что-то неудобоваримое, и он срыгивал все молоко, то она вбегала и будила его через пять минут после того, как Гэрриет с трудом удавалось его уложить.

С Джоном проблем оказалось еще больше, чем с Шатти. Мальчик явно чувствовал себя глубоко несчастным, и по выходным, когда он бывал дома, Гэрриет сама готова была из кожи лезть, лишь бы его развеселить.

Когда его приступы угрюмости проходили, с ним вполне можно было общаться, но из-за бесстрастной индейской маски, унаследованной им от отца, почти невозможно было угадать, о чем он думает. Часто он часами молчал, и хотя ни разу не спрашивал о матери, Гэрриет замечала, что перед приходом почтальона он всегда ошивается в прихожей, а убедившись, что писем нет, снова замыкается в себе.

Если Кори регулярно присылал детям длинные письма, полные рисунков и смешных, хотя иногда совершенно бредовых шуток, то Ноэль Белфор явно не верила в почту как средство общения. За пять недель от нее пришла одна-единственная открытка с африканским штемпелем, и та была адресована Кори. На открытке была сфотографирована команда здоровенных негров-футболистов в момент игры, на обороте бросалась в глаза приписка: “Ну, как они тебе, милый? Мне нравятся. Успела переспать со всеми, кроме вратаря”.

При виде этого послания лицо миссис Боттомли захлопнулось, как стальной капкан. У Гэрриет - хоть она и умирала от любопытства - хватило ума не задавать вопросов. Она надеялась, что миссис Боттомли сама не выдержит и заговорит с ней о загадочных семейных отношениях своего хозяина. И ее надежды довольно скоро оправдались.

Однажды в конце февраля они вдвоем сидели перед ужином в маленькой уютной каморке при столовой. Над камином висел большой портрет обнаженной Ноэль Белфор. Какая красавица, подумала Гэрриет. Наверное, при виде ее в каждом мужчине просыпается желание.

– Кто это писал?
– спросила она.

Миссис Боттомли негодующе фыркнула и даже покраснела от возмущения, но желание посплетничать было сильнее ее.

– Мастер Кит писал, кто же еще. Но лучше бы он этого не делал.

– Кто такой мастер Кит?

– Младший брат мистера Кори.
– Миссис Боттомли по старинке называла “мастером” младшего сына в семье.

– Брат?
– удивилась Гэрриет.
– Ни за что бы не подумала. У него получился потрясающий портрет.

– Еще бы!
– Миссис Боттомли неприязненно покосилась на роскошное, праздное тело Ноэль Белфор.
– Он ведь долгонько над ним трудился. Помню, мистер Кори только-только уехал за границу, и тут же заявляется мастер Кит и спокойненько так мне говорит: я, говорит, миссис Боссис - это он так меня зовет - пейзажи писать приехал, - а у самого глаза уж блестят не по-хорошему. Я сразу догадалась, что это за пейзажи такие.

– Какой он из себя?
– спросила Гэрриет.
– Похож на мистера Кори?

– Нисколечко.
– Миссис Боттомли подлила себе хересу из бутылки.
– Мастер Кит, он, конечно, красавец - высокий, крепкий, золотоголовый, что твой подсолнух, - но с ним всегда жди беды. Помню, бедная их матушка вечно с ума сходила от беспокойства. Пейзажи, как же! Все его пейзажи кончились в спальне у миссис Эрскин. Она, представь, лежит себе перед ним в чем мать родила, отопление в доме работает на всю катушку, жара, как в июле. В общем, понятно, что у них там были за пейзажи.

– А мистер Эрскин? Что он сказал, когда вернулся?
– поинтересовалась Гэрриет.
– Наверное, дома был грандиозный скандал?

– Да уж, - хмыкнула миссис Боттомли.
– Надо было их обоих видеть. Мистер Кори весь холодный и презрительный, просто лед с ядом, а она бьется в истерике и кричит на весь дом: “Ну и что, ты же сам хотел, чтобы все оставалось в семье!..”

Помолчав немного, миссис Боттомли доверительно продолжала:

– Все дело в том, что мастер Кит был у нее не первый, далеко не первый. Как наш Джон родился, так с тех пор и потянулось: то у нее один, то другой…

– Как же мистер Эрскин такое терпит?
– спросила Гэрриет.
– Разве у него такой уж мягкий нрав? Я что-то не заметила.

– Я тоже не замечаю.
– Миссис Боттомли угрюмо поджала губы.
– Иногда он бывает ой-ой как крут, но с ней - безобиднее овечки. Что поделаешь, любовь.

– И все же они разводятся - значит, он нашел в себе силы?

Миссис Боттомли пожала пухлыми плечами.

– Кто их знает, может, и не разведутся. Она вроде уже совсем собралась выходить за какого-то там Ронни Акленда, но боюсь, в конце концов мистер Кори примет ее обратно. Очень уж ей за ним хорошо: у него и имя, и зарабатывает он вон как. А она, знаешь ли, привыкла ко всему лучшему. А главное, ей приятно чувствовать свою власть над ним, знать, что он всегда у нее под каблуком.